Лауреаты премии журнала «Зинзивер» за 2020 год объявлены
 
Главная
Издатели
Соредакторы
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Архив
Отклики
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение








Зарубежные записки № 24, 2014

Саша ЛИБУРКИН



ПАЛОМНИКИ
(рассказ)

— Вот что я вам скажу, Александр Григорьевич, — весело улыбаясь, воскликнул мой начальник, когда я вошел в его кабинет, — православие на Руси возрождается! И это здорово! Русский человек без Бога не может — не должен жить! Садитесь, — предложил он, крепко стиснув мою ладонь.
— Спасибо, Георгий Николаевич! Простите, но я не понял… это возрождение имеет какое-то отношение к нашей работе? — спросил я.
— Конечно, Александр Григорьевич! И самое прямое! Вы в курсе, что в последнее время к нам поступило множество заявок от ветеранских организаций, да и от простых жителей нашего округа на поездки по святым местам — монастырям, скитам, могилам праведников?
— Я знаю, такие заявки есть, но ведь у нас утвержденная программа! — возразил я, — а как же запланированные экскурсии в Павловск и Ломоносов?
— Послушайте, Александр Григорьевич, — мягко сказал Георгий Николаевич, — вы рассуждаете как советский бюрократ, а ведь мы должны идти навстречу духовным запросам граждан! Это проблема легко решается, будете ездить не один, а два раза в неделю. Вы когда-нибудь были в монастыре? В девичьем монастыре? — уточнил он.
— Нет, не приходилось.
Георгий Николаевич взял ручку и подошел к висевшей на стене карте.
— На следующей неделе отправитесь с нашими паломниками вот сюда, — он указал точку на карте, — в энский девичий монастырь, это примерно два с половиной часа езды от города. Водитель у нас опытный, я с ним говорил, дорогу он знает. Помолитесь, поставите свечки, наберете святой воды, пообедаете и вернетесь. Ах, Александр Григорьевич! — сказал он вдруг, устало вздохнув, — как я вам завидую! Я в прошлом году ездил туда… Если бы вы знали, какая в этом монастыре благодать! Какие цветники разбиты, как все хорошо устроено! И все благодаря стараниям игуменьи, матушки Агафьи… А недавно монастырь обрел частицу мощей Николая Угодника, а ведь Николай Угодник у нас на Руси главный святой! Русскому человеку в трудную минуту достаточно сказать: «Святой Николай, выручай!» — и все чудесным образом устраивается!
— Мне нужен телефон, — прервал я его.
— Что?
— Телефон матушки…
— Ах, да! Он есть у секретаря. Позвоните, договоритесь об обеде и экскурсии, сЕстры много не возьмут. Александр Григорьевич, можно вам задать один вопрос?
— Пожалуйста, задавайте, — пожал я плечами.
— Это вопрос личный…
— Ничего, ничего…
— Вы сами человек крещеный? — осторожно спросил Георгий Николаевич. — Насколько мне известно, дочь у вас — православная.
— Дочь — православная, а я — нет, не крещеный.
— Слушайте, Александр Григорьевич, — вдруг оживился мой шеф, — приходите в воскресенье в нашу церковь, вы ведь знаете где она?
— Знаю.
— Непременно приходите! Я вас познакомлю с нашим батюшкой, отцом Иоанном. Вы даже представить себе не можете, какой он умный, тонкий — интеллигентный человек! Мы вас там быстренько и покрестим! — радостно предложил он.
— Я… я… не могу…
— Отчего же? — с участием спросил Георгий Николаевич.
— Я… агностик!
— Ах, агн-о-о-остик, — разочарованно протянул шеф.
— Да, — уже решительно подтвердил я, — агностик!
— Ну, что же… — задумчиво сказал Георгий Николаевич, взглянув на портреты Путина и Медведева, которые висели рядышком на противоположной стене, — Россия — государство светское, агностик, так агностик, свобода совести у нас гарантирована конституцией! Идите, Александр Григорьевич, работайте! — сухо закончил он. — Готовьте поездку!

Через неделю, солнечным июньским утром, простояв минут тридцать в городских пробках, мы выехали на трассу, ведущую на северо-запад. Я сидел в кабине, рядом с водителем, а за моей спиной, в салоне нашего небольшого автобуса, в удобных креслах расположились паломники, девять женщин и трое мужчин. Это были люди пожилые, члены различных ветеранских организаций. Примерно через час, как мы и договаривались, я позвонил настоятельнице:
— Здравствуйте матушка Агафья, — сказал я, — мы, наверное, к двенадцати будем у вас. Нас встретят?
— Конечно! — ответила она. — Как войдете в монастырь, увидите храм. Я вас возле него буду ждать. Кстати, Александр Григорьевич, а вы работу с паломниками провели?
— Какую работу? — удивился я.
— Вы должны сказать своим людям, что это не простая прогулка, — терпеливо объяснила матушка, — а паломничество в монастырь, а на монастырь нужно жертвовать!
— Хорошо, хорошо, матушка, как скажете.
— Товарищи, — громко сказал я, обращаясь к паломникам, — мы едем в монастырь!
— Знаем! — нестройным хором ответили паломники.
— А в монастыре, — продолжал я, — бедные сЕстры днем и ночью молятся за нас, за грехи наши, так не будьте же скупыми, когда приедете туда… Конечно, кто сколько может. Помните, дающая рука не оскудеет!
— Не волнуйтесь, Александр Григорьевич, — сказала суровая старуха с большой бородавкой на правой щеке, — и свечечки поставим, и записочки напишем, да и так в ящик опустим. Я вон канистру с собой десятилитровую взяла, вода у них в колодце очень вкусная говорят. Со всей округи за водой приезжают! Вот как ее потом, на обратном пути до дома донести… Тяжело будет!
— Не беспокойтесь, Анна Михайловна, — сказал водитель, — я на обратном пути как раз мимо вашего дома проезжать буду, остановлю!
— Спасибо тебе, Андрей Сергеевич, хороший ты человек!
— Слушай, Сергеич, как ты думаешь, — спросил я, — к двенадцати будем?
— Если пробок не будет, приедем даже чуть раньше.
— А откуда ты знаешь дорогу?
— Я в те места на рыбалку ездил, — ответил он.
— В монастырь заходил?
— Нет. А что там делать? — пожал плечами Андрей Сергеевич.
Я открыл шире окно и откинулся на спинку кресла. От свежего воздуха голова у меня немного закружилась.
«Интересно, какие они — монахини? — думал я, волнуясь. — А вдруг среди них есть молодые и красивые? Не одни же дурнушки уходят в монастырь! Скорей, скорей бы мы уже приехали, и я все сам увижу!».
Меня потянуло в сон, я повернулся на правый бок и уснул.
— Александр Григорьевич! Александр Григорьевич! — вдруг услышал я. — Просыпайтесь!
Кто-то толкнул меня в плечо.
— Сергеич, что? Приехали?
— Нет еще, но купол храма уже виден. Минут через семь будем на месте.
— Андрей Сергеевич, у тебя вода есть? Хочу чуть лицо освежить. Вид у меня, наверно, заспанный.
— Вот, возьмите.
Водитель протянул мне бутылку.
Я смочил носовой платок и протер им лоб и щеки.
— Ну, что, Сергеич, как я выгляжу?
— Нормально, — усмехнулся он, — для монахинь сгодитесь!
— Ты пойдешь с нами? Сестры обещали обед!
— Нет, не хочу, у меня с собой бутерброды и кофе. Я вас здесь подожду, — ответил он, останавливая автобус у распахнутых монастырских ворот.
Я вышел из кабины и открыл дверь салона.
— Все, товарищи, приехали! — объявил я.
Паломники, жмурясь от яркого полуденного солнца, по одному выходили из автобуса. Оказавшись на улице, они суетливо и благоговейно крестились, а некоторые еще и кланялись. Я достал сигареты и закурил.
— Что же вы, Александр Григорьевич, за всю дорогу ни разу остановки не сделали? — укоризненно сказала мне одна паломница. — Мы люди немолодые, нам в туалет нужно!
— Валентина Ивановна, простите, — виновато ответил я, — но ведь никто не просил.
— А вы бы и сами могли догадаться, — сердито сказала она. — Мужчины, хватит курить! Александр Григорьевич, давайте пойдем!
Я выбросил окурок, и мы вошли в монастырь. Он со всех сторон был окружен высокой стеной, сложенной из красного кирпича. Прямо перед нами, метрах в сорока, стояла красивая, белая церковь, вокруг нее росли розы и лилии. Слева от входа мы увидели маленькую бревенчатую часовню, за ней — трехэтажный каменный дом, почти доверху увитый диким виноградом. Между домом и внешней стеной монастыря был курятник, а дальше, за курятником, высилась небольшая, выкрашенная в синий цвет, голубятня.
— Товарищи, видите указатель? Кому нужно, идите по дорожке направо, туалет там. И не забудьте, у нас сейчас будет экскурсия, — сказал я и быстро зашагал к церкви, возле которой стояла среднего роста очень полная женщина в черной одежде с массивным золотым крестом на груди.
— Простите, вы матушка Агафья? — спросил я.
— Да, это я, — приветливо улыбаясь, ответила матушка, — а вы Александр Григорьевич? Здравствуйте! Как доехали?
— Слава Богу, без приключений.
— Александр Григорьевич, что же вы нам так мало паломников привезли? Всего двенадцать человек! — вздохнула она.
— У нас автобус маленький, в следующий раз мы закажем большой, на пятьдесят мест. Матушка, скажите, а кто эти девушки на клумбе? — с любопытством спросил я. — Послушницы?
— Нет, что вы? Это трудницы… работают у нас летом, — снисходительно объяснила игуменья.
— Сколько у вас роз! — вырвалось у меня. — И какие все красивые!
— Розы у нас, Александр Григорьевич, — с гордостью сказала матушка, — аж до первых заморозков цветут. Ими занимается сестра Феона, она и экскурсию для вас проведет. Мы как раз ее и ждем!
Вдруг лицо игуменьи побагровело, а глаза с ненавистью уставились на паломницу, стоявшую в нескольких метрах от нас с небольшим фотоаппаратом в руках.
— Что вы делаете? Уберите, уберите это сейчас же! — закричала она. — Меня нельзя фотографировать!
— Простите, я не вас, я церковь хотела… и цветы… разве нельзя? — растерянно пролепетала паломница.
— Вы не церковь, вы меня фотографируете, — не успокаивалась монахиня, — а меня фотографировать нельзя, я духовное лицо!
— Я не вас… я церковь…
— Церковь? Не врите! Я же все видела! Вы меня снимали!
Настоятельница выхватила из кармана телефон и наставила его на паломницу.
— А если я вас тоже вот так, вот так! — в ярости кричала она. — Вам будет приятно?
— Да что вы на меня кричите, — разозлилась женщина, — подумаешь, крест нацепила! Если хотите знать, у меня у самой троюродный брат архимандрит, настоятель Никольского собора!
Паломница обиженно отвернулась и пошла к цветнику.
— Матушка Агафья, — сказал я тихо, — а может, она и в самом деле церковь фотографировала?
— Ох, Александр Григорьевич, извините меня, тут недавно приезжал один, — с горечью рассказала игуменья, — все ходил, фотографировал, а потом написал в своем «Комсомольце»… Бог знает что! А вот и сестра Феона.
К нам подошла молодая монашенка. Ее лицо было загорелым, руки испачканы в земле.
— Сестра Феона, — сказала матушка, — это Александр Григорьевич, он привез паломников.
— Здравствуйте, — вежливо улыбнулась мне сестра Феона. — Матушка, — обратилась она к игуменье, — я сейчас буду говорить экскурсию. Благословите!
— «Как она держит спину! — с восхищением подумал я. — У нее, наверное, стройные ноги».
— Бог благословит, — ответила игуменья. — Александр Григорьевич, зовите паломников. Видите синий шатер у стены? Там у вас будет трапеза.
— Тот, на котором написано «Балтика»?
— Он самый. Подарок спонсоров, — усмехнулась матушка. — Прослушаете экскурсию, помолитесь, наберете воды в колодце — она у нас замечательная! И приходите на обед. Стол будет накрыт. Сестра, я вам через час позвоню. Александр Григорьевич, я с вами не прощаюсь, мы еще увидимся!
Монахиня быстро направилась к дому. Из кустов ей навстречу выбежал большой рыжий кот и стал тереться об ноги. Она наклонилась и погладила его.
— Товарищи! — крикнул я. — Ждем вас у церкви, экскурсия начинается!
Паломники стали постепенно собираться возле нас, с любопытством разглядывая сестру Феону, а я подумал:
«Что привело эту девушку в монастырь? Неужели она пришла сюда по вере и убеждению? В наше время! Нет, не может быть. Такая красивая! Наверное, ее бросил какой-то мужчина, и она, разочаровавшись в любви, стала монахиней».
— Сестра Феона, — спросил я негромко, — скажите, а у вас в монастыре строгий устав? Вы утром рано встаете?
Монахиня опустила глаза.
— Я не могу ответить на ваш вопрос.
— Почему?
— Матушка не благословляет.
— А этот храм? Он действующий? Мы осмотрим его?
— Нет, туда нельзя пока заходить, — с сожалением ответила монахиня, — он принадлежит государству. Там сохранились старинные, тринадцатого века, фрески, их сейчас реставрируют. Наша монастырская церковь дальше, за ручьем. А в этом храме богослужение проходит только раз в год. Александр Григорьевич, все паломники подошли?
— Да, можно начинать. Товарищи, это сестра Феона, — представил я монахиню, — она проведет экскурсию и ответит на ваши вопросы.
Сестра Феона рассказала нам об истории монастыря, который, оказывается, был очень древним и много интересного об архитектуре храма. Обойдя его, у задней стены, мы увидели несколько рядов разбитых могильных плит и памятников.
— Это все, что осталось от монастырского кладбища, — объяснила нам сестра Феона, — в шестидесятые годы его уничтожили бульдозером до основания. На кладбище были похоронены не только монахини, на нем покоились жены декабристов, генералы, купцы. Советские историки очень хотели увидеть, как выглядел храм в средние века, кладбище мешало, поэтому его и срыли. Когда монахини вернулись сюда, они стали находить эти обломки в земле по всей территории и даже за стенами обители. Полностью уцелело только одно надгробие самой известной нашей настоятельницы — матушки Анастасии. Вот оно.
Она показала нам плиту, на которой было написано только два слова: «Монахиня Анастасия» и годы жизни.
— Матушка Анастасия была великой подвижницей и молитвенницей, — продолжила свой рассказ сестра Феона, — она умерла почти в девяносто лет, ее должны были канонизировать, но революция помешала. Матушка много сделала для монастыря. При ней были построены первые каменные здания, колокольня, которую снесли в советское время, а насельниц было больше двухсот.
— А сколько сейчас монашек в монастыре? — спросил Владимир Павлович, высокий седой отставник.
— Монашки — это бранное слово, — строго ответила сестра Феона, — надо говорить — монахини. Без благословения матушки я не могу точно ответить на ваш вопрос, скажу так — не больше десяти. А сейчас я хочу вам рассказать несколько чудесных историй, которые произошли с матушкой Анастасией. Когда матушка Анастасия решила строить колокольню, денег у нее не было, она долго — долго думала, где бы их достать, много молилась, и вот однажды, во сне, к ней явилась Богородица и сказала: «Будет тебе, Анастасия, по желанию твоему!», а на следующее утро приехала одна помещица и привезла деньги, тридцать тысяч рублей. А еще с ней было такое. Дала матушка Анастасия обет: одной вознести на гору крест, крест дубовый, тяжелый и установить его на вершине. Было ей тогда восемьдесят два года. Она совершила этот подвиг, вознесла крест, а когда возвращалась обратно, силы оставили ее, матушка Анастасия упала в снег и сломала руку. Она лежала на снегу, помощи ей ждать было неоткуда, и матушка Анастасия стала молиться, вдруг явились к ней три святых старца и сказали: «Не бойся, Анастасия, мы будем молиться вместе с тобой». Они возносили Богу молитвы всю ночь, наутро же старцы исчезли, а когда матушку нашли крестьяне, они увидели чудо: снег вокруг того места, где она лежала, от силы их молитв растаял, земля была теплой и сухой, а рука ее чудесным образом зажила.
«Это же какая-то сказка, — думал я, — такого не может быть, чтобы сломанная рука зажила за одну ночь».
Сестра Феона повела нас дальше. Она показала нам колодец, восстановленный точь-в-точь по фотографиям начала прошлого века, несколько очень старых лип, посаженных лично одной царицей, жившей в опале, в монастыре, и еще пять или шесть зданий — одни из них были уже восстановлены, другие еще нуждались в реставрации.
Мы перешли по мосту через ручей, и оказались в другой части обители, возле небольшого храма, сложенного из красного кирпича.
— Это наша монастырская церковь, — сказала сестра Феона, перекрестившись, — она построена в девятнадцатом веке, за ней находится наш сад и огород. Здесь моя экскурсия заканчивается. А теперь идите в церковь и молитесь, а после приходите в трапезную.
Когда все паломники вошли в храм, я достал бумажник и вытащил из него несколько купюр.
Сестра, — сказал я, — спасибо вам за вашу экскурсию, нам было очень интересно слушать вас, скажите, сколько я вам должен?
— Нам деньги в руки брать нельзя, — ответила сестра Феона, — в церкви есть ящик для пожертвований, положите в него столько, сколько считаете нужным.
Я поднялся на крыльцо, открыл дверь и вошел в полутемное помещение. Это была церковная лавка. У стола, за которым сидела невысокого роста старушка в черном платке и в черном платье, скопилась небольшая очередь. Первым в ней стоял высокий отставник, Владимир Павлович.
— Мне нужен оберег, — неуверенно сказал он.
— У нас нет оберегов, — ответила старушка. — Обереги у язычников. Говорите точнее, что вам нужно.
— Ну, такая икона, — смутился Владимир Павлович, — Христос с крылышками. Жена просила купить. Хочет повесить его над входной дверью. Говорят, от воров помогает!
— Вам нужен Спас, — сообразила монахиня, — есть большой, ручной работы, он стоит пятьсот рублей, а вот маленькие — за двести.
— Давайте за пятьсот, — махнул рукой отставник.
Я прошел дальше, в церковный зал, отыскал ящик для пожертвований и вложил в него несколько крупных купюр, потом я с любопытством поглядел на иконы и красивые ларцы с мощами святых, и минут через пять вышел на улицу.
У крыльца стояла сестра Феона, а рядом с ней одна из моих паломниц.
— Вы даже представить себе не можете, сестра, — жаловалась она, — как болит у меня рука! У каких только докторов я не была, какие только лекарства не принимала — ничего не помогает! А если святой водой полечить?
— Конечно, надо попробовать! — ответила монахиня, — святая вода помогает, только нужно все делать правильно! Я вам сейчас расскажу. Когда вы будете мазать больное место святой водой, ну, чем обычно это делают, марлей или ватой, нужно наносить святую воду в виде креста, и при этом говорить правильную молитву.
— А где же я возьму эту молитву? — расстроилась паломница.
— А я вам дам, у меня с собой есть, — обрадовала ее сестра Феона, — вот, возьмите… Она протянула паломнице небольшой лист.
— И вы думаете, поможет?
— Если с чистым сердцем и правильной молитвой, — убежденно ответила сестра Феона, — непременно поможет!
— Огромное спасибо, сестра! Пойду в церковь, еще помолюсь и свечек поставлю.
Когда паломница скрылась за дверью храма, я подошел к монахине.
— Сестра Феона, прошу вас, — сказал я, — покажите мне монастырский сад.
— Мы туда паломников не водим, — строго ответила монахиня. — Да там и смотреть особенно нечего!
— А мне интересно. Я ведь никогда не был в монастыре! Только на одну минуту, сестра Феона!
— Ну, хорошо, — смягчилась она, — пять минут — не больше.
Мы обошли церковь, и через открытую калитку вошли в сад.
— Весной, когда эти деревья цветут, здесь очень красиво, — сказала сестра Феона.
— Слушайте, сестра, а это что у вас растет? — спросил я удивленно, — неужели черешня? В этих краях?
— Вы угадали, — улыбнулась она, — черешня!
— И что же — вызревает?
— Приезжайте в августе, сами увидите.
— А та дверь в стене? Куда она ведет?
— Это выход к реке, там есть небольшая пристань. Матушка Агафья любит иногда половить рыбу с пристани.
— Матушка любит рыбалку? — снова удивился я.
— А что вас так удивляет? Это не запрещено.
— Сестра Феона, а что любите вы? — спросил я.
— Я? Я очень люблю цветы, розы…
— Скажите, сестра, — спросил я, не сводя с нее глаз, — вы такая молодая, стройная и красивая… неужели вы никогда, ничуть не жалеете о том, что навсегда останетесь… Христовой невестой!
— Вы не понимаете… я инокиня… мне нельзя слушать ваши слова. Но я вам отвечу, хотя это личный вопрос. Нет, Александр Григорьевич, — твердо сказала монахиня, — никогда, ни капельки не жалею! И прошу вас, больше не задавать мне подобных вопросов. Иначе я пойду к матушке, расскажу ей все и откажусь проводить экскурсии с вашими паломниками!
— Простите меня!
Зазвонил телефон.
— Да, матушка, — ответила монахиня, — уже иду. Благословите, матушка!
— Мне пора, до свиданья, Александр Григорьевич!
— Сестра Феона, — крикнул я ей вслед, — я вас сегодня еще увижу? Вы придете в трапезную?
— Нет. О вас позаботится сестра Антония.
Я дождался, пока она скроется из глаз, и поплелся в трапезную. На душе у меня было неспокойно.
«Зачем я задал ей этот вопрос? И что означает — инокиня? — думал я. — Нет, сейчас не вспомнить. А ведь знал в институте!».
Я снова перешел через ручей, остановился у колодца и напился воды, которая и в самом деле была очень вкусной. У входа в шатер, меня уже поджидала монахиня Антония.
— Вы Александр Григорьевич? Идите, мойте руки, я вам водицы свежей в рукомойник налила, а вот вам еще чистое полотенце.
— А вы, наверное, сестра Антония?
— Да, это я. Все уже пришли, ждем только вас.
Я быстро вымыл руки и вошел в трапезную. Паломники сидели все вместе, за одним длинным столом. Я сел рядом с Владимиром Павловичем. Мы уже разложили по тарелкам салат и взялись за вилки, но тут сестра нас остановила:
— Подождите. Перед трапезой положено прочитать молитву. Мужчины, кто из вас знает «Отче наш»?
Все промолчали.
— Никто не знает? А женщины?
— Хорошо, — вздохнула она, — тогда я ее прочитаю.
Монахиня прочитала короткую молитву, и мы принялись за еду. После морковного салата на первое принесли рыбный суп.
— Очень вкусно, — задумчиво сказала Анна Михайловна, — а ведь суп из консервов, как эти монахини его готовят?
— Кому нужно добавки — подходите, не стесняйтесь, я вам еще насыплю, — уговаривала нас сестра Антонина.
На второе была гречневая каша с грибами.
— Я всю жизнь гречку готовлю, — в сердцах сказала Валентина Ивановна, — у меня в семье все ее любят, но так вкусно она у меня никогда не получалась!
— Наверное, монахини знают какой-то секрет, — сказал ей Владимир Павлович, — я, пожалуй, возьму еще тарелку!
А на третье принесли холодный компот из сухофруктов, который тоже всем очень понравился.
— Спасибо, сестра Антония, все было очень хорошо, — сказал я монахине. — Вот деньги, пересчитайте!
— Зачем? Вы же их считали. Положите вот сюда.
Она достала из-под прилавка небольшой деревянный ларец.
— Приезжайте к нам, Александр Григорьевич, — сказала она на прощанье, — привозите еще паломников, только заранее обязательно звоните!
— Товарищи, у вас есть еще полчаса, — объявил я, — только полчаса — не больше. А потом подходите к автобусу.
Я вышел из трапезной и направился к цветнику.
«Как хорошо здесь… красиво и тихо… — думал я, гуляя возле церкви, среди роз и лилий, — в город совсем не хочется возвращаться… вечером опять в «Вену», на поэтическую тусовку, снова слушать стихи, пить водку и спорить, обсуждая кандидатов на литературные премии. Трезвый Мякишев будет ходить вокруг и всех фотографировать». Я вспомнил, как мы недавно с ним встретились на Невском, и решили зайти в Дом Актера выпить кофе. Мы поднялись на второй этаж и остановились у старинного зеркала.
— Посмотри на себя, Либуркин, — сказал Мякишев, — посмотри на себя критически! Ты растолстел, обрюзг, походка у тебя — шаркающая, тебе минимум килограмм пятнадцать нужно скинуть. А еще о Любе Лебедевой мечтаешь…
Женя молодцевато приосанился, расправил плечи и гордо похлопал себя по животу.
— А теперь взгляни на меня. Ты видишь? Ни капли жира. Ни капли! За последнее время я три сборника издал, и не где-нибудь — в «Лимбусе»!
Поэт посмотрел на меня торжествующе, а потом дружески обнял за плечи и ласково сказал:
— Слушай, Либуркин, ты же знаешь, я желаю тебе только добра! Брось пить, займись спортом — садись, как я, на велосипед — и ты увидишь, и успех, и Любочка к тебе обязательно придут!
«Эх, Женя, милый друг, — с горечью подумал я, — разве только в этом дело! Кажется все у меня… не так!». Я склонился к розе, вдохнул ее аромат, и вдруг отчетливо вспомнил, как уезжал из Молдавии двадцать три года назад. Какой прекрасной казалась мне моя будущая жизнь в Ленинграде! Как я мечтал, что не пропущу ни одной театральной премьеры, буду часто ходить на концерты в Капеллу и в Консерваторию, запишусь на курсы английского и буду слушать лекции на Литейном, в знаменитом Лектории, а по субботам и воскресеньям я уже с утра — в Эрмитаже или в Русском музее.
«А что же в итоге… — размышлял я, — в театр ты не ходишь, английский — не выучил, где консерватория — так до сих пор и не знаешь, а в Эрмитаже ты уже не был лет пять. А теперь вспомни, Саша, как ты провел последние выходные. В пятницу ты получил на работе зарплату и премию. Ты ведь мог пойти в «Порядок слов», купить свежий номер «НЛО» и умные — интересные — книги, зайти в театральную кассу и взять абонемент на концерты в Филармонию. Ты мог бы позвонить какой-нибудь культурной, интеллигентной девушке, и пригласить ее на выставку в Эрмитаж или на премьеру в Дом Кино. А вместо этого… вместо этого ты весь вечер пил водку с двумя безумными поэтами, Шабановым и Бутько, и вдруг очнулся в какой-то незнакомой комнате, в постели с незнакомой чернокожей девушкой, и она рассказала, что приехала из Ганы, и зовут ее — Лиза. Вспомни, ты еще целовал ей руки, признавался в любви и называл… Любочкой… Боже, как стыдно! Как все пошло и низко… дальше падать — некуда!».
Я поднял глаза к небу и увидел на его синем фоне сияющий золотой крест.
«Нет, нет — еще не все потеряно! — понял я. — Решено. Вернусь в Петербург и приму крещение. А что? Сейчас многие евреи крестятся. Не бойся, Саша, ничего страшного в этом нет! Крещусь и начну новую жизнь. Уйду в монастырь. Вот что спасет, вот что возвысит мою душу — молитва, послушание и труд!» Я тут же представил себе, как однажды утром я проснусь в своей теплой, уютной келье, распахну окно — а за ним большая русская река, звездочки сияют на темном небе, остро пахнет увядшими листьями. Умоюсь и на службу в церковь. До обеда я буду смиренно чистить картошку на кухне или колоть дрова, все равно я больше ничего не умею, а после вкусного обеда также смиренно буду подметать листья в монастырском саду. И тут мимо будет проходить какой-то мужчина, он остановится рядом и скажет:
— Бог помощь, святой отец!
— Спаси Бог! — с поклоном отвечу я.
— Вот, — скажет он, — пришел помолиться в ваш монастырь.
— У вас что-то случилось, — скажу я, пристально вглядываясь в его потерянное лицо.
— Да… случилось, — глухо ответит он, пораженный моей прозорливостью. — Беда у меня. Я алкоголик и гомосексуалист!
— Только не нужно отчаиваться! — воскликну я. — Идите в церковь! Идите! Найдите там икону «Неупиваемая чаша», станьте перед ней на колени и молитесь!
— Вы думаете, поможет?
— Если с чистым сердцем и правильной молитвой — непременно поможет! — убежденно отвечу я.
А после вечерней службы я вернусь к себе. Почитаю на ночь что-нибудь из отцов церкви или Апокалипсиса, еще раз помолюсь перед любимой иконой, и, с чистой совестью, чувствуя приятную усталость во всем теле, спокойно усну. И мне перестанут сниться юные прекрасные поэтессы — и Саша Цибуля, и Галя Рымбу, и даже Любочка Лебедева, а будет сниться одна только пресвятая Богородица, и еще, может быть, Христос.
Мне стало грустно.
— Александр Григорьевич! — услышал я и оглянулся.
Ко мне быстро подходила матушка Агафья.
— Слава Богу! А я искала вас, думала, что вы уже уехали. Ну, как вам понравилась наша обитель? — спросила она, вытирая платком капли пота, выступившие на ее загорелом лбу.
— Очень понравилась! — искренне ответил я. — Здесь действительно какая-то… благодать. А сестра Феона — совершенно замечательная, и очень интересно обо всем рассказывает.
— Сестры у нас красивые, — почти кокетливо улыбнулась монахиня.
— Ах, матушка, сколько же вам пришлось здесь восстанавливать! — сочувственно сказал я.
— Александр Григорьевич, а сколько еще предстоит сделать! Сейчас тяжело — кризис! Средств не хватает…
— Что же, матушка, — спросил я с недоумением, — свечек, что ли, не покупают или записочек не оставляют?
— И свечки покупают, и записочки оставляют, да не столько, сколько бы хотелось. Жертвовать стали намного меньше! — откровенно призналась она. — А одним садом и огородом не проживешь. Вот, например, каждую неделю нужно священнику платить, городской больше денег возьмет, сельский батюшка — поменьше, а платить все равно надо.
— Отчего же православный батюшка бедным православным сестрам бесплатно не отслужит? — удивился я.
— Так не принято, — ответила монахиня, — вы, наверное, не понимаете. Священник живет от престола, у него тоже матушка, детки. Как не платить?
— Заведите своего, — предложил я.
— Вам легко говорить, — вздохнула она, — для своего нужно дом построить.
Матушка на несколько секунд задумалась, а потом вдруг решительно сказала:
— Александр Григорьевич, я хочу вас о чем-то попросить…
— Пожалуйста, — вежливо ответил я, — если это в моих силах…
— Это в ваших силах. Скажите, а вы в мужской монастырь поедете?
— Тот, что в километрах десяти отсюда?
— Да.
— Сегодня — нет, но в следующий раз и в мужской заедем.
— Александр Григорьевич, я вас очень прошу, вы, пожалуйста, всегда, когда везете паломников, сначала в наш монастырь приезжайте, а уж потом в мужской.
— Хорошо, матушка! Почему бы и нет? Я понимаю.
— Значит договорились?
Я улыбнулся.
— Договорились!
— Кстати, я заметила сегодня, что вы не крестились, когда подходили к церкви. Простите, но вы что… не крещеный?
— Нет, матушка, не крещеный.
— Вот что, Александр Григорьевич, — с воодушевлением сказала она, — приезжайте к нам как-нибудь один, без паломников, мой телефон у вас есть. Приезжайте! Я вас познакомлю с одним батюшкой, он удивительно тонкий, душевный человек. Батюшка до семинарии академию художеств закончил. Он вам понравится! И матушка у него хорошая. Мы вас тут быстренько и покрестим!
— Нет, матушка, — ответил я печально, — я не буду креститься.
— Почему?
— Я агностик и природный еврей. А вы же знаете, как в народе говорят: жид крещеный, что вор прощеный!
— Так ведь это просто глупая пословица, — с досадой сказала матушка. — Двери в церковь открыты для каждого!
— Простите, но я уж как-нибудь так… позвольте в знак уважения поцеловать ваши ручки! — сказал я, наклоняясь к ее руке
— Не надо мне ручки целовать! — сердито сказала матушка, пряча левую руку за спину, а правой протягивая мне распятие. — Вот вы лучше крест поцелуйте!
— Нет, — ответил я, выпрямляясь, — крест я целовать не буду. Прощайте, матушка!
— Александр Григорьевич, так вы не забудьте! Сначала к нам, а потом в мужской!
— Не забуду, матушка. Я же обещал!
Подходя к воротам, я увидел у голубятни стройную фигуру сестры Феоны. Сердце мое сжалось, но я быстро отвел глаза.
«Вот идиот! — сказал я себе, — не хватало еще в монахиню влюбиться!».
Я достал сигарету, закурил и пошел к автобусу.
— Все на месте? — спросил я, входя в салон.
— Одной женщины нет, — ответил Сергеич.
— Ладно, подождем. Ну, что, как вам наше путешествие? — спросил я паломников. — Понравилось в монастыре?
— Очень понравилось! — ответили паломники.
— Насчет обеда сестры постарались, — заметила Анна Михайловна, — вкусно приготовили! И цветов много, как и положено.
— Да, цветов много, — сказал я, улыбаясь, — и какую все-таки красивую — чистую жизнь ведут здешние монахини!
— Ну, насчет их чистоты я бы утверждать не стала, — возразила вдруг Анна Михайловна, — мне кажется, эти монахини ни в каких удовольствиях себе не отказывают.
— Правильно говорите, — поддержала ее Валентина Ивановна, — какая там чистота!
Она иронически улыбнулась и пожала плечами.
— Что вы хотите этим сказать? — не понял я. — Сестры обеты давали!
— Обеты они, конечно, давали… да соблюдают ли они эти обеты? — сурово сказала Анна Михайловна. — Я три года на филологическом училась, читала и «Декамерон», и «Монахиню» Дидро. В этих монастырях черт знает что творится!
— Александр Григорьевич, а вы видели у них плиты на кладбище? — вступила в разговор паломница, та, которая спрашивала у сестры Феоны, как ей лечить руку, — так вот, — торжествующе сказала она, — под этими плитами и лежат их грехи!
— Какие грехи? — растерялся я.
— А такие! Вы вот послушайте, что мне отец рассказывал. В двадцатых годах это было. Пришли однажды наши чекисты в женский монастырь, отбирать добро, награбленное у народа. Решили поискать на кладбище, подняли плиты, одну, другую, а там — груднички лежат, младенчики… так этих монахинь тут же всех и расстреляли! — усмехнулась она.
— Вы с ума сошли! Это же бред! — не выдержал я.
— А вот и не бред! Мой отец был настоящий коммунист и ответственный работник. Он никогда не лгал!
— Ты сейчас, Петровна, ерунду несешь! — решительно остановил ее Владимир Павлович. — Врал — не врал… это все — антирелигиозная пропаганда, большевики умели тень на плетень наводить. А насчет чистоты и святости монахинь я вам вот что скажу, Александр Григорьевич, — весомо продолжал он, — недавно я смотрел интервью с журналистом Невзоровым. А Невзоров, согласитесь, человек умный и осведомленный. Так вот он и сказал: «Надо запретить монахиням выращивать кабачки цуккини». И я тоже так думаю. Человек есть человек. Природа своего требует, — развел он руками, — ее не обманешь! О какой чистоте может идти речь?
— А при чем тут кабачки? — тихо ответил я, чувствуя, как щеки мои краснеют. — Это же… овощ!
— Александр Григорьевич до седых волос дожил, а все наивным дурачком прикидывается, — ехидно сказала Валентина Ивановна. — Как будто не понимает, для чего монашки кабачки цуккини выращивают!
— Постойте, но ведь есть среди монахинь и молитвенницы, и подвижницы!
— Да бросьте, вы, Александр Григорьевич, — засмеялся водитель, — знаем мы, как они двигаются! А вот и наша опоздавшая.
Он быстро выскочил из кабины, и открыл перед паломницей дверь в салон. Я подал ей руку и помог сесть в кресло.
— Простите меня, — сказала она, тяжело дыша, — голова закружилась, ноги не идут — еле доползла. Мне восемьдесят два стукнуло в этом году. Больше — никаких монастырей!
Я пересел в кабину.
— Едем, Сергеич!
Автобус тронулся, быстро набрал ход и скоро оставил далеко позади тихую обитель и милую моему сердцу сестру — Феону. Я застегнул куртку доверху и с тоской стал смотреть в окно.