ЛАУРЕАТЫ ПРЕМИИ «ПИСАТЕЛЬ ХХI ВЕКА» ЗА 2016 ГОД ОБЪЯВЛЕНЫ
 
Главная
Издатели
Редактор
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Архив
Отклики
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение








Зарубежные записки № 33, 2016

Леонид ПОДОЛЬСКИЙ

ИДЕНТИЧНОСТЬ
(Фрагменты романа)

Отец
* * *

Папа был умный человек. Энергичный и умный. И вроде бы удачливый: не погиб, выбрался из окружения, не сидел, заведовал кафедрой, не бедствовал. И в то же время судьба его оказалась сломана. Оттого он, возможно, и умер в шестьдесят…
…Мимикрия — это оказалась тяжелая болезнь: мимикрировать, прятать душу от чужих глаз, скрывать свое «я», глубинное, интимное, страх, вечный страх, как у разведчика… Лишь в последние годы папа стал приоткрываться. Но многое, очень многое Леонид Вишневецкий додумывал потом, без отца уже, когда и спросить стало некого. Кое-что рассказывала мама. Но Леонид не всегда осмысливал. Складывал на полку памяти, откладывал на потом, а когда наступило это «потом», когда появилось время — уже в Израиле, — никого не осталось. Он — последний…
Вспоминая и размышляя, бродил Леонид Вишневецкий до полуночи по опустевшим пляжам Бат-Яма или Нетании — издали дуновения ветра доносили иногда до слуха музыку; музыку свадеб, плач скрипок о прошлом, о несостоявшемся счастье или, наоборот, взрывы неистового веселья. Сам Леонид любил слушать другую мелодию: раздумчивый шум вечных приливов-отливов, таких же, как слушали цари Саул, Давид и Соломон, рабби Акива[1], Иоанн Креститель и сам Христос. Он шел обычно вдоль моря, любовался звездами и думал: его судьба сложилась не совсем так, как он хотел бы — Леонид всю жизнь жалел, что не изучал философию и историю, что не постиг, не узнал что-то очень важное, он всю жизнь проработал врачом — и все равно он был счастлив. Он был счастлив оттого, что вокруг него дети и особенно внуки. Не очень близкие, он слабо усвоил иврит; они, пожалуй, считали его чудаком, не понимали его мечтательность, его глубокую задумчивость, язык, на котором он разговаривал, но какое это имеет значение? Главное, что он живет в своем мире и среди своих. И еще он был счастлив оттого, что похоронят его в родной земле, которую господь Б-г завещал праотцу Аврааму. Слова Тель-Хай[2], Мегиддо[3], Эль-Кунейтра[4], Масада[5] наполняли его грудь гордостью и заставляли чаще биться его сердце.



* * *

В отличие от Лёни отец никогда не был свободен и никогда не довелось ему ступить на Землю Израиля. Он принадлежал к поколению, которое, повторяя судьбу дальних предков, снова оказалось во власти фараона. Странная судьба и — жестокая. Отец был победителем, чуть ли не всю войну прошел политруком, дослужился до полковника, всю грудь его украшали ордена и медали… и все же… Победа над злом не означала безусловного торжества добра… Лёня был слишком молод, всего двадцать два года, когда умер отец. Многое узнал он потом: какие-то детали, факты, фотографии, мамины случайные рассказы, тети Сонины — многое постиг он позже, реконструировал, особенно в последние годы, кроме одного, главного — отчего отец стал историком и философом-марксистом? Верил, поддался обману, как большинство юношей и девушек его поколения, или? Наверное, верил, но разочаровался…
К тому времени, когда Лёня себя помнил, от прежней веры у отца мало что оставалось, он все понимал, но… Нельзя было этого говорить. Отец был обречен на молчание или ложь. Папа выбрал ложь. Это был не его выбор. Он очень мучился, не сознавался, быть может, даже самому себе. И только иногда прорывалось. Когда советские танки вошли в Прагу или когда Лёня заканчивал школу и хотел поехать в Москву поступать в МГИМО. «В МГИМО евреев не берут, — сказал отец. — С конца тридцатых годов. С того времени, как у Сталина случился любовный роман с Гитлером». «Тогда в МГУ», — настаивал Лёня. «Нет, на историю или философию только через мой труп. Пустые догмы. Десятилетиями ни одной свежей мысли. Когда-нибудь все это лопнет. Останешься без работы. Хватит с нас того, что меня всю жизнь мутило. Лучше иди в медицинский. Со своей головой ты легко сделаешь кандидатскую и докторскую».
Да, так случилось, что Лёня вроде не сам выбрал, отец. Он вроде хорошим стал врачом и даже профессором, но интереса особого, идей особых у него не было. И всю жизнь потом сердился на отца. Особенно, когда жизнь повернулась. Когда папа оказался прав и все действительно лопнуло и посыпалось — с треском и вонью… Только в одном отец ошибся: вчерашние философы и политэкономы вовсе не отошли в сторону, напротив, оказались востребованы и на самом верху. Им-то и доверили делать реформы. Вскоре выяснилось, что это не слишком профессиональная, зато весьма вороватая публика. Увы, других не было. За семьдесят лет все оказалось выбито…
Об этом времени, когда отец учился в институте и как он попал на историко-философский факультет — при том, что детей из зажиточных в прошлом непролетарских семей в ВУЗы не брали, а на исторический факультет особенно, — Леонид Вишневецкий ничего узнать не мог, все к тому времени умерли и спросить было не у кого. Вроде тогда же отец вступил в партию, а, может, и раньше, в армии, где он целый год служил в кавалерии. Отчего в кавалерии и где отец научился верховой езде, где вообще отец учился — в гимназии, реальном училище, в талмуд-торе[6] или в новообразованной полуграмотной советской школе, этого Леонид не узнает уже никогда. Знал он только, что дедушка до революции был довольно крупным скототорговцем. Но вот про аспирантуру у профессора Блюмкина в семье вспоминали не раз. Видно, в аспирантуре, если, конечно, не раньше, отец и получил изрядную прививку сомнений. А, может, и вовсе разочаровался в Советской власти.
Яков Моисеевич Блюмкин к знаменитому в двадцатые годы Блюмкину, чекисту, террористу, авантюристу, разведчику и поджигателю революций[7], никакого отношения не имел, но и сам был немало знаменит. Даже чем-то похож по биографии. По-своему он был личность выдающаяся, каких немало выдвинули подполье и революция, хотя и уходящая натура: революционер, давний соратник Ленина, искровец, краснобай, золотое перо партии, агитатор — этот человек с орлиным носом и буйной седой шевелюрой, в чеховском пенсне, внешностью фатально похожий на Троцкого, притом чрезвычайно легкомысленный при всей своей гигантской, хотя и довольно односторонней эрудиции, выходец из небедной семьи, учившийся когда-то в Геттингене, где из первых рук изучал классическую немецкую философию, принадлежал к поколению, которому суждено было потрясти мир и сойти в им же созданный ад. Тут не только злая, беспощадная воля Сталина, тут много больше, и с т о р и ч е с к а я   н е с о в м е с т и м о с т ь старых западников-марксистов, мечтателей, теоретиков, людей позы и фразы, воображавших себя мессиями, много лет проживших за границей и мрачных, исполнительных, бесчувственных сталинских людей дела; комплексующих интеллигентов, не сумевших вырвать до конца остатки старой буржуазной гуманности, плохо знающих Россию и новых безжалостных стадных людей, смутно знавших теорию, никогда не читавших Маркса, но зато пропитанных пролетарским сознанием, требовавшим человеческих жертвоприношений во имя неясной, далекой, но априори высокой цели. За Блюмкиным, как и за каждым из людей-легенд ленинского поколения, из этих идолопоклонников, заменивших революцией Бога, тянулся, с одной стороны, орел подвижника и мученика, прошедшего через архангельскую ссылку, но, с другой, — длинный шлейф немалых грехов, с каждым годом становившихся все более непростительными. В семнадцатом он вместе с Троцким заседал в Петросовете и, хоть особой роли не играл, рядовой депутат, и в близости к Троцкому не был в то время замечен, меньшевик, мартовец[8] — он не только в том был виноват, что меньшевик, что в октябрьские дни колебался вместе с Зиновьевым и Каменевым, но и — ж и в о й   с в и д е т е л ь. По определению не мог он поверить в сталинскую легенду, в Краткий курс, к тому времени еще не написанный, он-то не понаслышке знал про «сталинскую школу фальсификаций»[9]. И в Гражданскую пути комиссара Блюмкина и Троцкого проходили очень близко и даже несколько раз пересекались — Яков Моисеевич бывал удостоен аудиенций в знаменитом бронированном поезде у могущественного наркомвоенмора[10]. Между тем с легкомыслием непостижимым по тем временам профессор Блюмкин, подвыпив в гостях, а в гости он ходить любил, вдовец был и смолоду привык волочиться, ручки по буржуазному целовать дамочкам, старый испытанный ловелас, волокита, как-то по молодости с женой начальника тюрьмы закрутил роман; при виде молодых женщин у Якова Моисеевича открывалось особенное, неудержимое красноречие. Да, так вот, подвыпив, Яков Моисеевич Блюмкин начал однажды рассказывать, что Сталин, великий и ужасный, во время революции был отнюдь не на первых ролях, не у дел, в решающий момент вроде Ленина охранял — только какой из него охранник? — да и сам Ленин, пламенный трибун революции, несгибаемый, сильно трусил: до последнего сидел в Разливе, а вернувшись, в Смольном — временное правительство агонизировало уже, не имело ни власти, ни сил, кроме разве что женского батальона — Ленин продолжал ходить, маскируясь, с завязанной головой, вроде как от зубной боли. Так вот, выходило, что главный вождь революции — Троцкий. И вовсе не Ворошилов с Буденным побеждали белых, а бывшие царские генералы. Ну, Троцкий-то дворянская фамилия, украденная, в Одессе проживал тюремный надзиратель с такой фамилией, известный довольно в революционных кругах, по-настоящему вовсе не Троцкий, а Бронштейн. Из тех Бронштейнов, которым крепко достается, когда Троцкие делают революцию.
Эти разговоры совсем безответственными, не по времени и не к месту показались отцу, он и много лет спустя рассказывал со смешанным чувством удивления и осуждения: перебрал сверх всякой меры еврейский профессор. Как гой[11].
Да если бы только пьяная болтовня. Успел отметиться Блюмкин и в троцкистско-зиновьевской оппозиции. Как он туда влез, зачем, с чем был не согласен, да и вообще, был ли это действительно принципиальный спор или обыкновенная грызня — за власть, конечно: то Сталин с Каменевым и Зиновьевым против Троцкого, то Зиновьев и Каменев, спохватившись, что всю власть забрал Сталин, попытались отыграть назад — во всем этом разобраться было сложно, но, не исключено, что идейная сторона спора и гроша ломаного не стоила, одни словеса, хотя, конечно, не исключено: вера. Недаром ведь фанатики. Как другие верили в Бога, так и эти, и Блюмкин с ними, веровали в мировую революцию. Спорили с ненавистью, с завистью, с пеной у рта, с яростью, усиленными тысячекратно вкусом близкой власти, власти абсолютной: можно ли построить социализм в отдельно взятой стране или ждать мирового пожара. Не просто ждать — п о д ж и г а т ь. В итоге и те, и другие оказались неправы: н и  м и р о в о й   р е в о л ю ц и и,   н и   с о ц и а л и з м а не вышло, потому что то, что построили — это вовсе не социализм, а пародия. А что такое социализм так и не определили. Словом, как пауки в банке: самый сильный, жирный и хитрый передушил остальных.
Это отец так говорил незадолго до смерти. К тому времени он не верил ни на йоту, а оттого особенно противно было ему преподавать, лгать, давно прозревшему. Год шел шестьдесят восьмой, советские танки давили «пражскую весну», а вместе с ней последнюю, отчаянную надежду. Хотя, скорее всего, «пражская весна» с самого начала была обречена, а конвергенция оказалась утопией. «Теперь ты понимаешь, сынок, почему я не хотел, чтобы ты поступал на философский».
Одним словом, мудрый Блюмкин во все это дерьмо влез по уши и был публично, несмотря на торжественное покаяние, исключен из партии. Времена, однако, были еще либеральные, своих пока не расстреливали, хотя, не исключено, уже составляли списки — некоторое время спустя партбилет вернули. Левые еще могли пригодиться — против правых. Сталин, надо отдать ему должное, всегда был центристом.
Блюмкин, однако, не утихомирился. С опозданием он уверовал в НЭП, проникся верой в мужика, которого раньше считал тормозом революции. Странный феномен: его догматический ум постоянно не успевал за зигзагами линии партии. Как пели в частушке в семидесятые: «он еще искореняет, что давно пора внедрять».
Так вышло, что во второй половине двадцатых раскаявшийся и до времени прощенный, Блюмкин устроился в Институт красной профессуры[12], где и попал под влияние Бухарина. Два теоретика, оба они теперь ратовали за врастание кулака в социализм, за многоукладность деревни, за кооперацию.
Они, конечно, были правы, они, а не Сталин, ржавой смертельной косой прошедшийся по деревне, избравший путь своего самого главного в жизни врага. Но… «Широты мысли на миллион, а ума ни на грош», как отец говорил. Они о деревне спорили, о сельском хозяйстве, о мужике, а спор-то шел о централизации, о способах управления, о власти и единоначалии, о социализме — каким ему быть, об индустриализации даже. Они — на человека смотрели, хоть краешком глаза, а Сталин — великую державу строил, в которой люди — только винтики в задуманной им конструкции, самовоспроизводящийся материал. Вот так и вылетели они оба: Бухарин — из Политбюро, процессы и казнь его еще были впереди, а профессор Блюмкин — во второразрядный институт на Украину, где сталинскую политику железной рукой проводил местный вождь Косиор[13]. На Украине и увидел красный профессор Блюмкин практические последствия недавнего теоретического спора, выигранного Сталиным — голодомор[14]. Вождь не лукавил, когда разъяснял[15], что индустриализацию оплатит крестьянство. А за ценою мы, как всегда, не постоим.
Это мама рассказывала: из деревень, через милицейские кордоны, преграждавшие несчастным путь, доходили-доползали до Киева селяне. Водяночные, опухшие или истощенные, в язвах, с умиравшими, а бывало и с мертвыми детьми на руках, часто с безумными глазами — в ту пору на Украине в голодающих селах широко распространился каннибализм — они лежали обессиленные, а иногда и мертвые вдоль дорог, просили милостыню, проклинали, плакали сухими глазами, без слез — как-то из жалости мама отдала сумку с продуктами вместе с зарплатой. Сестра тогда только родилась, несколько месяцев, а у крестьянки умирала такая же девочка.
Все молчали тогда, боялись. А профессор Блюмкин собирал для несчастных деньги. И писал. В политбюро писал и лично товарищу Сталину. Странный был человек. По лезвию бритвы ходил. Фаталист? Сумасшедший? А может, хорошо знал Кобу[16] и догадывался, что спасения нет?
Странно очень, что Блюмкина долго не арестовывали, словно он был заговоренный. Даже подозревать начали, что — провокатор, хотя едва ли. Просто рулетка: страшная сталинская рулетка. Беспощадная машина давала иногда парадоксальные сбои…
Как-то в компании, опять-таки в подпитии и при дамочках, профессор, словно в кошки-мышки играясь с судьбой, стал рассказывать, смеясь, что на политбюро во время дискуссии — это когда уклонистов били в двадцать восьмом году — Бухарин бросил Сталину: «мелкий восточный деспот». За фразу эту, может, Бухарин и заплатил жизнью[17], любил покрасоваться Николай Иванович. «Вот тебе и Мойша-Абе-Пинкус Довгалевский[18]», — смеялся папа.
Да, все они любили покрасоваться, и Троцкий тоже, особенно на трибуне, считал себя неотразимым оратором, неприкасаемым. Но время настало уже другое: главный герой Гражданской войны, этот фанатик и нарцисс, расстреливавший, бывало, десятками, в противостоянии со Сталиным вел себя как обыкновенный вздорный мальчишка. Все кончилось тем, что бившегося в истерике Троцкого вынесли из дома на руках и отправили в Алма-Ату[19]. Но это было только начало.
Бухаринский процесс в тот момент предположить было трудно, однако — тенденция налицо; и вовсю лилась кровь, так что самые проницательные догадывались обо всем, но профессор Блюмкин беззаботно смеялся и близоруко смаковал… А напрасно… Уже Зиновьева с Каменевым недавно казнили[20] и Киров был убит довольно странно[21]. Но, хотя Троцкий был покамест жив и мало кто ожидал Меркадера с ледорубом[22], и все это правдой было про деспота, разве что «великий» или «величайший», а не «маленький» — громыхало сильно, неистово пахло небывалой грозой, и горели на небе огненные буквы… Вот оно послесловие революции…
Да, горело и громыхало вокруг, но профессор Блюмкин, этот вечный теоретик, этот мальчик шестидесяти с лишком лет, вел себя подобно мотыльку.
— «Мечтательные, близорукие мотыльки и стрекозы устраивали революцию, праздновали, танцевали и пели и не видели ничего вокруг, пока и революцию и их самих не сожрали могильные черви», — Леонид Вишневецкий помнил, что что-то в этом роде незадолго до смерти сказал папа. Отец тоже любил красиво говорить.
Григорий — настоящее, еврейское имя отца было Герш, однако он всегда назывался Григорием, по-русски, — очень скоро понял, куда и к кому по неведению попал в аспирантуру. Вернее, не попал, а вляпался. Безумный профессор, неисправимый краснобай, не только себя подставлял: всех. Любил вспоминать ссылку в Архангельскую губернию. Но это не ссылка была, не сталинский курорт, а царский рай — с дискуссионным клубом, по очереди в гостях у разных ссыльных, с интрижками, межфракционной борьбой, выпивками, охотой, ночными чтениями Маркса. Там иные из идейных превращались в обыкновенных скотов: пили, сквернословили, дрались с деревенскими, гадили друг другу, спали с местными бабами, делали им детей и сматывались за границу. Революция, которой они служили, все должна была списать, им все было можно…
Блюмкин, по словам папы, навсегда остался в том, полублагородном-полубезумном, романтическом времени. Новое время, сталинское, кровавое, он не чуял, оно как бы протекало мимо него, то ли по природному его, неистребимому легкомыслию («швицер»[23] — посмертно квалифицировал его папа), то ли из-за рано наступившей, сродни маразму, зашоренности.
Всю оставшуюся жизнь отец очень гордился своей проницательностью. Лёня родится только через два года после войны, но отец в то давнее время уже женат был на однокурснице, и старшей сестре стукнуло четыре года — он понял: надо бежать, спасать семью. Бросить аспирантуру и бежать. Как-то отец сознался: он кожей чувствовал, ощущал приближение тридцать седьмого года. Атмосфера сгущалась не по дням. Воздух был пропитан страхом. Отец долго колебался: не донести ли? Иначе донесут другие, а его упекут за недоносительство. Не он один, многие люди теряли головы. Судьба профессора Блюмкина казалась папе решена. Живой труп. Он хорохорился, но папа знал: старому дуралею предстоит сойти в ад. Даже если бы он молчал, слишком много за Яковом Моисеевичем накопилось. Прошлое… Но Блюмкин не мог сойти один. Всюду искали контрреволюционные организации. О н и дьявольски любили громкие процессы. Повсеместно находились свои Вышинские[24], везде, до самых до окраин, подражали Москве.
Папа принял решение вовремя, успел оставить Киев, кафедру — это троцкистско-зиновьевско-бухаринское логово, как напишут в обвинении через год с лишним, — и почти законченную диссертацию с взрывоопасной темой об украинском крестьянстве, о классовой борьбе в деревне и о недавней коллективизации. От этой темы отцу было тошно: он не понаслышке знал, что на самом деле происходило в деревне. К тому же Блюмкин так и не изжил до конца пробухаринские позиции, и они торчали здесь и там в диссертации, несмотря на все старания Григория Клейнмана, грозя обернуться страшным скандалом.
Отец успел уехать в Ярославль как раз вовремя, чтобы начать все сначала. Этот безумный, казалось многим, шаг, непонятный, его и спас. Его и семью. Так что Лёня рождением своим в немалой степени обязан был случайности и проницательности отца. И даже дважды. Отец, как колобок, и от НКВД ушел, и от немцев.
В первые годы папа несколько раз наведывался в Киев. Он оставил за собой комнату в шикарной горкомовской квартире, где продолжали жить тетя Соня и дедушка. За пару лет в партийном доме сменились чуть ли не все жильцы. Дом оказался расстрельный, что-то вроде московского «Дома на набережной». Такие дома, особенные, вызывавшие острую зависть теснившейся вокруг бедноты, дома-ловушки, где обитали могущественные жильцы, объятые по ночам бессонницей и страхом, имелись чуть ли не в каждом большом городе огромной страны. И на кафедре всех арестовали. Все исчезли бесследно, никогда никого отец больше не встречал, даже когда ездил в Киев после смерти Сталина. Но большой процесс не получился — из-за Блюмкина. Быть может поэтому папу и не стали разыскивать.
С профессором Блюмкиным вышла особенная история. Сын Якова Моисеевича работал заведующим отделением в психиатрической больнице. Вскоре после того, как Григорий Клейнман бросил аспирантуру и уехал, а точнее, можно сказать, сбежал или спасся, вырвался из зачумленного логова, с профессором Блюмкиным что-то произошло. Вроде бы после разговора в горкоме, куда его вызвали на проработку. Сначала говорили, что реактивный психоз. То ли до него, наконец, дошло и он перепугался — начал выбрасывать из окна вещи и вроде бы сам собирался выброситься, — то ли действительно что-то старческое, или сын решил его спрятать, позволить пересидеть — сын и положил его в больницу. Там профессор и застрял навсегда. В первые годы он жил в отдельной палате и писал грандиозную книгу, что-то по экономике и политике социализма, вроде бы вел заочную полемику с Троцким. Вот это и осталось навсегда загадкой: как профессор мог полемизировать с Троцким, если его книг, написанных в изгнании, никто в СССР, кроме Сталина, конечно, никогда не видел.
Никто не знал точно, болен ли на самом деле профессор, но диагноз служил ему охранной грамотой и оттого Якова Моисеевича органы не трогали. На их беспрерывном конвеере и без сумасшедших, даже мнимых, хотя бог весть, хватало работы. Жизнь, однако, полна парадоксов. Вместо старого профессора Блюмкина по делу о троцкистско-зиновьевской организации в психбольнице арестовали его сына. Врачей и медсестер расстреляли, и профессор до конца жизни застрял, никто из новых сотрудников не решился его выпустить.
Погиб профессор в сорок первом: всех больных расстреляли фашисты. По иронии судьбы никто не вспомнил, что он еврей и старый большевик, один из выживших из ленинской гвардии. Расстреляли профессора Блюмкина в качестве обыкновенного сумасшедшего в Бабьем яру. Папа догадывался об этом, но наверняка узнал только через несколько лет после войны. Врач, переживший оккупацию, рассказал, что расстреляли всех и среди них Якова Моисеевича.

__________________________________________________________________________________________
[1]  Рабби Акива (Акива бен-Йосеф, ок.50-135) — выдающийся танай*,  один из величайших законоучителей и основоположников раввинистического иудаизма, систематизатор Галахи (свода религиозных законов).
  *Танай (множ. танаим (ивр.), от учить) — титул законоучителей в Земле Израиля в I-II вв. н.э., начиная от Гиллеля и до завершения Мишны (первый письменный текст, древнейшая часть Талмуда, включающий в себя основополагающие предписания ортодоксального иудаизма, а именно часть Устного Закона, который, согласно преданию, был передан Всевышним Моисею на горе  Синай и Пятикнижие (Письменную Тору).
[2]  Тель-Хай — поселок в Верхней Галилее на севере Израиля близ границы с Ливаном, известен благодаря сражению, которое состоялось в его окрестностях 1-го марта 1920 года и стало символом борьбы еврейских поселенцев. В сражении за Тель-Хай погиб Иосиф Трумпельдор, герой Русско-японской войны, георгиевский кавалер, один из лидеров сионистского движения в России и в Земле Израиля (Эрец Исраэль). Последними словами Трумнельдора было: «Как хорошо умереть за Родину!»

[3]  Мегиддо — холм (соответственно и историческое поселение на севере Израиля вблизи хребта Кармил в Юго-западной части Изреельской долины), являвшийся в древности важнейшим стратегическим пунктом, так как через него проходили важные караванные пути и стратегические военные дороги.
  Согласно легенде, в Мегиддо произошла первая битва между ангелами и демонами; здесь же должен свершиться Армагеддон (от Мегиддо) — последнее сражение между силами добра и зла. В этом же месте, как утверждается в Ветхом завете, были казнены 450 жрецов языческого бога Ваала после того, как пророк Илия чудесным образом вызвал огонь с небес.
  В 1480 или 1479 году до н. э. египетские войска во главе с фараоном Тутмосом III, одним из наиболее известных полководцев древности, одержали под Мегиддо историческую победу над войсками Ханаанейской антиегипетской коалиции, надолго обеспечив египетскую гегемонию в регионе вплоть до Междуречья.  Здесь же в 609 году до н. э. войска египетского фараона Нехо разбили армию иудейского царя Иосии, что положило начало цепи событий, приведших к разрушению Первого Храма в 586 году до н. э.
  В новой еврейской истории Мегиддо известен тем, что здесь в середине сентября 1918 года еврейский легион в составе британских войск участвовал в победоносном сражении с турками. Это было одно из последних сражений распадавшейся Османской империи. Победа под Мегиддо способствовала установлению британского протектората в Палестине и росту еврейского самосознания и патриотизма.
[4]  Эль-Кунейтра — город на Голанских  высотах; отошел к Израилю в 1967 году в результате победоносной Шестидневной войны. В 1973 году в районе Эль-Кунейтра происходили ожесточенные танковые сражения между Израилем и Сирией, закончившиеся разгромом сирийских танковых армий и поражением Сирии в войне Судного дня.

[5]  Масада — древняя крепость на вершине скалы в Иудейской пустыне у юго-западного побережья Мертвого моря. Построена по распоряжению Ирода Великого. Во время Иудейского восстания (Иудейской войны) захвачена в 66 году восставшими зелотами, римский гарнизон был уничтожен. В 67 году в Масаде обосновались сикарии, представители радикальной партии, возглавившей борьбу против римлян. В 70 году после взятия римскими войсками Иерусалима и разрушения Второго Храма, Масада стала последним очагом сопротивления в течение трех лет. Когда падение крепости стало неизбежным, защитники крепости и члены их семей, включая женщин и детей, покончили жизнь самоубийством. Для этого был брошен жребий и выбраны десять исполнителей последней воли, которые убили всех защитников, а затем один из них, избранный посредством жребия, убил остальных и покончил с собой. Масада стала вечным символом героизма еврейского народа и его преданности свободе.

[6]  Талмуд-тора — еврейская религиозная школа.

[7]  Блюмкин Яков Григорьевич (Симха-Янкев Гершевич), родился ок.1900 г., авантюрист, революционер, советский разведчик и контрразведчик,  известен прежде всего убийством в 1918 году посла Германии фон Мирбаха. Состоял в партии левых эсеров, позднее в ВКП(б), чекист, сотрудник иностранного отдела ЧК, выполнявший ответственные миссии в Персии, Закавказье, Монголии, Центральной Азии и Палестине,  в разные периоды был близок к Ф. Дзержинскому и к Л. Троцкому (в 1922-23 гг. адъютант наркомвоенмора), член Коминтерна (использовал последний как прикрытие), один из известнейших в 20-е годы людей в СССР, которому была посвящена одна из самых больших статей в энциклопедии. Арестован по обвинению в связях с высланным в то время из СССР Львом Троцким.  Расстрелян в 1929 году.

[8]  Мартовец — последователь лидера меньшевиков Мартова (Цедербаума) Юлия Осиповича (1873-1923).

[9]  Сталинская школа фальсификаций» — это выражение повторяет название одноименной книги Льва Троцкого.

[10]  Могущественный наркомвоенмор — в 1918-1925 гг. Л. Д. Троцкий (1873-1940) занимал должность министра (народного комиссара) по военным и военно-морским делам, виднейший деятель Октябрьской революции. Л. Д. Троцкому принадлежала выдающаяся роль в создании Красной армии.

[11]  Гой (идиш) — нееврей.

[12]  Институт красной профессуры — организован в соответствии с постановлением Совета Народных Комиссаров РСФСР от 11 февраля 1921 г. для подготовки профессоров и преподавателей по истории, философии, экономике и другим общественным дисциплинам для последующей подготовки новых советских кадров.

[13]  Косиор Станислав Викентьевич (1889-1939) — видный деятель партии большевиков, родившийся в Польше, один из организаторов КП(б) Украины в 1918 году. С 1928 по 1938 годы генеральный секретарь КПУ(б). Насаждал собственный мини-культ личности на Украине, в частности, имя Косиора носила радиостанция Украинской ССР. В начале 30-х годов проводил повальную коллективизацию на Украине, один из главных виновников голодомора в 1932-33 гг. С 1927 года кандидат, с 1930 года — член Политбюро ЦК ВКП(б), Член Президиума ЦИК СССР. С января 1938 года — заместитель председателя Совнаркома СССР, в мае того же года лишен всех постов и арестован по обвинению в принадлежности к так называемой «Польской военной организации». Приговорен к расстрелу и расстрелян 26 февраля 1939 года. Реабилитирован советским правительством посмертно в марте 1956 года. В январе 2010 года признан Апелляционным судом Киева одним из организаторов геноцида (голодомора) на Украине в 1932-33 годах.

[14]  Голодомор на Украине в 1932-33 годах — массовый голод, охвативший всю территорию Советской Украины в этот период, повлекший массовые жертвы (по разным расчетам от 4 до 7 млн.человек) вследствие насильственной коллективизации и повальных избыточных хлебозаготовок. Пострадало в основном  украинское сельское население. В 2006 году Верховная Рада Украины признала голодомор актом геноцида украинского народа.

[15]  И. В.Сталин сделал соответствующее «разъяснение» на пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1928 года.

[16]  Коба — революционный многолетний псевдоним молодого Иосифа Джугашвили. По некоторым версиям, это имя Иосиф Джугашвили взял в качестве псевдонима в честь героя романа «Отцеубийца» грузинского писателя-романтика Александра Казбеги, впервые опубликованного в 1882 году. Александр Казбеги — любимый писатель семинариста Джугашвили.

[17]  Н. И. Бухарин признан виновным на процессе по делу «Антисоветского правотроцкистского блока». 13 марта 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР ему вынесен смертный приговор, через два дня Н. И. Бухарин был расстрелян на Подмосковном расстрельном полигоне «Коммунарка», похоронен там же  в братской могиле. Смертный приговор был вынесен на основании решения комиссии, которую возглавлял Микоян. Членами комиссии были Берия, Ежов, Крупская, Хрущёв.

[18]  Мойша-Абе-Пинкус Довгалевский — под этим именем в 1915 году Н. И. Бухарин проживал в эмиграции в Швеции после высылки из Австро-Венгрии.

[19]  В результате внутрипартийной борьбы в 1927 году Лев Троцкий был выведен из состава ЦК, исключен из партии и в январе 1928 года выслан в Алма-Ату, а в 1929 году по решению политбюро выдворен за пределы СССР.

[20]  Зиновьев (Радомысльский) Г. Е. и Каменев (Розенфельд) Л. Б. — видные деятели революционного движения и Октябрьской революции, представители «ленинской гвардии», занимавшие ключевые государственные и правительственные посты.
  Г. Е. Зиновьев в 1921-26 годах являлся членом Политбюро РКП(б), с 1919 по 1926 год возглавлял Исполком Коммунистического интернационала, некоторое время — Петросовет и Ленинградскую партийную организацию, входил в занимавшую ведущие политические позиции в партии «тройку» Зиновьев-Каменев-Сталин, противостоявшую Троцкому в 1923-1925 годах.
  Каменев Л. Б. в разное время возглавлял ВЦИК (первый глава Советского государства), был членом Политбюро ЦК РКП(б) с 1919 по 1926 год, председателем Моссовета (1918-1926 гг.), зам.председателя Совнаркома СССР.
  В 1925 году Зиновьев и Каменев возглавили «новую» или «Ленинградскую» оппозицию, а в 1926 году вошли в «объединенную» оппозицию, после чего неоднократно подвергались репрессиям. В августе 1936 года осуждены в ходе Первого Московского процесса по делу так называемого «Троцкистско-Зиновьевского объединенного Центра»: 24 августа 1936 года оба присуждены к высшей мере наказания и на следующий день расстреляны. Реабилитированы ввиду «отсутствия в их действиях состава преступления» в 1988 году.
[21]  Киров Сергей Миронович (1886-1934) — революционер, советский партийный и государственный деятель, с 1926 года до конца жизни возглавлял Ленинградскую партийную организацию ВКП(б). Убит в результате покушения 1 декабря 1934 года в Смольном. Убийство С. М. Кирова послужило официальной причиной для развязывания массовых репрессий, пик которых пришелся на 1937 год, и для организации процессов против Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева. Существует хорошо аргументированное, но официально не признанное мнение о том, что убийство С. М. Кирова было организовано по личному распоряжению И. В. Сталина, который после XVII съезда ВКП(б) («съезд победителей», но и «съезд расстрелянных») рассматривал С. М. Кирова как возможного конкурента.

[22]  Л. Д. Троцкий, высланный к тому времени из СССР и находившийся в эмиграции в Мексике, но продолжавший активно участвовать в Международном Коммунистическом движении, в частности, он был организатором IV Интернационала, был убит ударом ледоруба по голове, который нанес ему агент НКВД Рамон Маркадер 20 августа 1940 года. Следствием доказано, что убийство организовано советской разведкой. Мало того, данному убийству предшествовало несколько неудачных попыток. В настоящее время все детали убийства Троцкого и его подготовки установлены.

[23]  Швицер (идиш, иврит) — хвастун, прожектер, болтун, пустой, легкомысленный человек.

[24]  Вышинский Андрей Януарьевич (1883-1954 гг.)  — советский партийный и государственный деятель, дипломат, юрист. В 1925-1928 годах — ректор МГУ, в 1949-1953 году в самый разгар холодной войны — министр иностранных дел СССР. Наиболее известен в качестве Прокурора СССР. Этот пост Вышинский занимал в 1935-1939 годах, выступая в качестве государственного обвинителя на всех наиболее важных политических процессах того времени. Известен и как ученый-юрист, давший научные обоснования репрессивным методам следствия.