Лауреаты журнала поэзии «Дети Ра» за 2019 год объявлены
 
Главная
Издатели
Соредакторы
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Архив
Отклики
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение








Зарубежные записки № 43, 2020

Максим Замшев, "Исповедальная пора"
М.: Издательство "У Никитских ворот", 2019


Иной раз трудно понять, где заканчивается время обычного описания ситуаций из жизни автора и начинается исповедальная пора — выстраданная рефлексия на тему своего места в жизни с неизменным и нескончаемым чувством вины "за бесцельно прожитые годы". Грань между этими двумя линиями настолько минимальна и плохо различима, что порой одно принимается за другое без особых трудностей. Но есть еще одна проблема.
Мы привыкли говорить об исповедальной лирике на примере стихотворений Марины Цветаевой, где каждая строчка сравнима с душераздирающим криком. Возник некий шаблон восприятия: если автор рвет на груди ночную рубашку и заливает письменный стол горючими слезами, значит, он исповедуется. Но все гораздо сложнее.
Поэтическая истерика не тождественна исповеди. Она говорит всего лишь о темпераменте автора, но никак не о его готовности рассказать миру о внутренних волнениях и переживаниях — предстать перед условным читателем, как на Страшном суде перед Господом Богом, во всей своей уродливой наготе. Порой осторожная поступь стихотворного метра с неизменными троеточиями на конце строки звучит сильнее и пронзительнее, чем безмерно натыканные после каждого слова восклицательные знаки.

В книге стихотворений "Исповедальная пора" Максим Замшев отходит от обычного жизнеописания и в то же время удерживает лирическое равновесие, чтобы не поддаться пресловутой истерии — не рвет тельняшку на груди, не разбрызгивает пьяные слезы от чувства жалости к самому себе. Отсутствует показательное самобичевание. Вместо него все пространство текста заполняет переосмысление ценностей, ради которых с раннего детства выстраивался весь жизненный путь.
Юношеское желание воздвигнуть самому себе памятник кажется ничтожным и смешным с высоты прожитых лет. Если раньше автор забирался на постамент и принимал скульптурную позу, дабы привлечь к себе внимание и вдоволь насладиться признанием толпы, то сегодня этот постамент остается пустым, потому что слава и почести ничего не значат по сравнению с любовью одной женщины. Потеря этой любви тяготит больше, чем бесславное настоящее.

Если что было ценным — // Это любовь твоя.

Толпа чествует только того, кто стоит на возвышении, поэтому так легко меняет свои привязанности. Достаточно запрыгнуть на табуретку, чтобы оказаться в центре внимания. Но стоит сойти с нее или рядом окажется человек с табуреткой повыше, как о тебе забывают. Потому так дорога женщина, которая видела в тебе живую личность, а не сконструированный на потребу публике образ.

В небо поднимается пиит // По бумажной лестнице и с ранцем.

Каждая новая женщина, как последняя, оттого и оставляют все без исключения рубцы на сердце: от той первой, которая работала кассиршей в советской булочной, когда в мире ничего не происходило и самыми важными моментами в жизни считались часы работы магазинов, до той, сегодняшней, поглаживающей твои поседевшие виски.

От последней любви не откажешься, // Потому что за ней ничего.

Но по молодости от потери любви никто не страдает. Смысл человеческого существования видится в прохождении квеста под названием "огонь, вода и медные трубы". Мелодраматические перипетии остаются за пределами особого внимания.
Думается, что труба медная, но жизнь проходит и видишь — печная она, да еще забита сажей настолько, что впору звать трубочистов. Снимается пафос. Самоирония выходит на первый план. То ли в твоем шкафу скелеты, то ли ты сам уже скелет в чужом шкафу. Оттого строчки "Старая жизнь умещается в гардероб, // Новая жизнь не приходит на место старой" считываются анекдотом про любовника, который сто лет назад спрятался в шкафу от ревнивого мужа, а тот все еще не пришел.
Движения внутри стихотворений имеют два направления: либо явно вперед, либо явно назад. Не предусмотрены остановки для того, чтобы отдохнуть или подумать. Обходной путь зигзагом так же отсутствует. Для Максима Замшева такой путь равен усредненности или срединности — ничем не примечателен. Благодаря этому в композициях большинства стихотворений возникают две центральных точки — начало и конец: вводная часть плавно переходит в заключение — вывод. То есть сначала происходит выбор цели, затем автор оправдывает выбор ценностью этой цели и обозначает свое движение к ней. Далее происходит переоценка выбранной цели и, как завершение пути, обозначается движения назад к исходной точке.
Показательно стихотворение о Петербурге, "интеллигентное войско" которого сначала наступает, а потом, ничего не меняя в окружающем мире, отступает, при этом оставаясь таким же "интеллигентным". В центре стихотворения архетипические картинки, подходящие к любому времени: Фонтанка, заводы, трамваи, Нева и Дворцовая площадь с обязательной каретой. Суть даже не в закольцованности, как, допустим, у Блока в стихотворении "Ночь, улица, фонарь, аптека", которая несет в себе отражение бессмысленности любого действия, а вот именно в переоценке изначально выбранного пути.
Поколенческая тоска о пионерском детстве навязчива, как похмельный синдром. В памяти автора всплывают сигнальные звуки горна, которые вроде бы должны будоражить сознание, призывать к новым подвигам и свершениям, да только внутренней потребности в этом уже нет, оттого звучат они одиноко, будто издеваясь над своей сущностью. Ноты ничуть не изменились и голос горна так же строен, а вот желания слышать его — нет, оттого что жизнь стала // временной, как снег в марте.
Хочется писать бесконечно много, но вечно наталкиваешься на Бритву Оккама. Вот и цитирование классических образцов Максимом Замшевым, как, допустим, в стихотворении "Гомер. Бессонница. И ничего не надо…", казалось бы обрывает его собственную лирическую линию, но в действительности выводит ее на совершенно новый уровень. В стихотворении говорится о том, что достаточно было Мандельштаму написать два слова, в данном случае, "Гомер — через точку — бессонница", и на этом завершить историю развития поэзии, потому что в них уместилось все ее прошлое, настоящее и будущее.
Мне в финале рецензии остается процитировать строчку из двух слов самого Максима Замшева, которая бы передала всю сущность его новой книги, и с которой согласился бы даже если с упоением и восторгом вспоминал свое прошлое:

Прошлое невыносимо…

Дмитрий АРТИС