Лауреаты премии журнала «Зинзивер» за 2020 год объявлены
 
Главная
Издатели
Соредакторы
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Архив
Отклики
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение








Зарубежные записки № 46, 2021

ТОТАЛЬНАЯ «ТВЕРДЬ»
ВИКТОРА ПЕТРОВА

Мощное, мускульно-твердое слово — твердь; оно словно требует заглавной буквы — столь массивно и величаво: и твердь небесная соотносится с земной неразрывно, организуя космическое целое, даруя возможности творчества, устремленного в небеса.
Заглавной буквы требует и поэзия Виктора Петрова, высоко несущего драгоценный факел лучших традиций, словесной силы, глубины, своеобразия…
Никаких игрищ не подразумевает поэзия поэта: жизнь одна, и проживать ее придется всерьез, даже — смертельно всерьез, ибо все знаем, чем заканчивается предприятие.
Жизнь одна — и подразумевает она какое-то количества ледяного ветра, тяжести мороза, и — преодоления их, пусть речь о метафизическом холоде, речь о:

Железный путь спрямил указкой —
Не юг, не запад, не восток.
И, окропясь водою карской,
Взошел, как ледяной цветок.

Но вьюга налетела чертом,
Пророча неживой предел —
Загинули цветы несчетны,
Один лишь я и уцелел!

Приговорен к оцепененью,
Замру, умру… И злей тоски
Меня сова коснется тенью,
Сорвать пытаясь лепестки.

Стихотворение, наименованное «Ледяной цветок», открывает книгу Виктора Петрова «Твердь» и словно конденсирует в себе характерные меты поэтического дела поэта: жесткая твердость строк, жизненная стойкость, доля метафизики, интересно дозированная — в соотношение с мерой реальности, освещаемой стихом, своеобразная сказовость, идущая от должного… да никак не всплывающего вечного Китежа…
Каждый лепесток стиха будет сиять, выверен и красив. Никакой шелухи пестрой пустоты…
Голос Петрова высок — именно таким только и можно говорить о крещенской воде, о тайне тайн, не разрешишь какую никакими научными методами-постижениями:

Ступаешь в крещенскую воду,
Наяда — мое божество!..
И накрест прорубленный створ
Грехи омывает народу.

Мы грешные — я так особо! —
Страстей и гордыни рабы.
Бежал бы куда от судьбы —
Зароком повязаны оба.

Мощно работает усеченная рифма — божество‑створ; сразу рисуя сложную картину; и безжалостность к себе — со вспышкой зарока, каким связан с судьбой — словно, всколыхнувшись, выступает из целящей, черной, ночной, ледяной воды.
…Из которой вообще, как известно, пошла жизнь.
Жизни много в поэзии Петрова: самой плазмы ее — густой, как мед, насыщенной, как научный поиск, пестрой, как русская ярмарка.
Она различно вламывается в стихи: то историей, чьи одежды весьма изорваны, особенно — если речь о нашей, русской:

Сибирь колесовали поезда —
Вела их паровозная звезда.

Стонал, стенал столыпинский вагон.
Паду на рельсы — неизбывный стон.

Этапами гоняли русский люд.
А хлад сибирский по-медвежьи лют.

…то осмыслением креста, столь важного на Руси: хочется мечтать: когда-нибудь возмогущего поднять ее — хоть тенью своею — на должную высоту:

Смотрите: мукою христовой
Искажены мои уста!
Я думал: слово — это слово,
А слово — это взлет креста…

А история у Петрова — точно одушевленная: кажется — в духе философии общего дела Н. Фёдорова — поэт необыкновенно чувствует всеединство людское, где каждый, будучи целокупной индивидуальностью, является же и частицей глобальной всеобщности.
Оттого так и ощущаются стоны гонимых по этапу: будто через современность проходят их тени.
Современность, конечно, оставляет желать лучшего:

Свои пятилетние планы
Уже осмеяла страна —
Пьяны тем столицы и пьяны,
Одна только даль не пьяна.

Но и современность, какая уж есть, не тронет русской тяги к бесконечной воле.

…ах мускул русского вольнолюбья!
Ах, мощь и ширь нашенского разгула!

Отсюда и — «Гуляй-Поле», и «Богатяновка»…

Закроется моя тюрьма на Богатяновской,
И вновь откроется пивная, что была,
И срок, наверное, придет пред Богом каяться.
Пока ж гуляй, сирень-весна!.. И все дела!

Космосом и грехом стянуто у нас национальное, родное, русское, порою скорей — расейское; бывает: и из колючей проволоки вырастают розы стихов; отсюда такие произведения, как «Срок», «Поезд»:

Поезд шел в ночную пору
Расписанию вдогон,
И вольготно было вору
Спящий обирать вагон.
Вор в законе издалека —
Не улыбка, а оскал,
Черный глаз, гортанный клекот —
Души русские искал.

И жутко, и прекрасно, и ужасно, и муторно, но дело поэта — отделить космическое от низового, потому стихотворение завершается мыслью — острой, как биссектриса, парадоксальной, заставляющей думать на новых оборотах:

Поезд шел, летел по свету,
Как всему и всем ответ:
Ничего святого нету —
Ничего святее нет…

«Твердь» Виктора Петрова, вышедшая в издательстве журнала «Юность», разлетается мощными словесными лентами, испещренными письменами бытия и мысли, закручивается турбулентно, продуваемая онтологическим ветром, и завершается высоким и светлым стихотворением «Иордань».

Иорданской водою омылась
И забыла, что было вчера.
Солнце белое — высшая милость —
Осветило мои вечера.
…Мне бы тоже омыться — по-русски! —
Вифлеемскую зрея звезду…
И ворочаю плечи до хруста —
Иордань прорубаю во льду.

Тотально — тяготея к предельной емкости строки и добиваясь оного — поэт вбирает действительность и запредельность в свою книгу.
Тотально — многоствольным лесом — или стрельчатым органом звучит она: великолепно-живая.
И слово Петрова, адресованное вечности, касается ныне людских сердец: дабы не ороговели совершенно от бесконечного напластования сует.

Александр БАЛТИН