Глухомань степной России.
Там татары, там мордва.
Заволок туман Осинник.
Дождь до вечера с утра.

Грязь в деревне по колено.
И курных избушек дым.
Заточен вития в стенах.
Будь он проклят, карантин!

Ждет в Москве его невеста.
Иль не ждет? — Душа болит!
Не находит гений места
И холеру так бранит!

Ночь чернее, чем овчина.
Далеко отсель Париж.
Из Лучинника лучина,
Что неясно так горишь.

Не узнать совсем повесы...
От житейской кутерьмы
Ему ночью снятся бесы.
Русь является из тьмы.

Бесы здесь и бесы там уж.
Бездна мрака без огня.
Выдавали ведьму замуж,
Домового хороня.

Обернули гроб рогожей
И на дрогах повезли.
На поминках, скорчив рожи,
Заплясали: «Ай-лю-ли!»

Долетела до Содома
Ведьма, сев на помело.
Домовому под соломой
Так уютно и тепло.

Что ему не веселиться,
Если свадьба похорон
Вьюгой бешеной кружится
На Руси — со всех сторон!

Самодуровка! Бунтовка!
Кистенево с кистенем!
Есть для барина веревка.
Мы на суд его сведем.

В красном — царь-палач на троне.
Он сегодня на коне.
Саблей так тоску разгонит —
Полыхнет вся Русь в огне.

Гнева едкая ответка.
Зернышка горчичный жмых...
С душегубом едет клетка.
В поле мертвых нет живых.

Русский бунт, он беспощаден
И бессмысленно кровав.
«Люди добрые, прощайте!
И простите, в чем не прав...»

Помолился, горько маясь,
Перед смертью царь, как тать.
Месяц дрогнул, поднимаясь,
Чтоб его четвертовать.

Звезды зажигались к ночи.
В сумерках белел помост.
На колени встала площадь.
По спине прошел мороз.

Стук глухой раздался — значит
Все в руках у палача.
В снег горячий кровью плачет
Голова у Пугача...

Где его холера носит?
Встал ни свет и ни заря...
Длится Болдинская осень
С августа до декабря.

Перьев сточены оглодки.
Снег от строчек зарябил.
Опьянел он, как от водки,
От орешковых чернил.

В ноздри бьет знакомый запах.
Выпил бы, да закусил...
Нет, всю ночь, как раб, царапал.
И откуда столько сил?

Тридцать лет. Уже не мальчик.
Тяжка каторга души?
За спиною смерть маячит,
Потому— спеши — пиши!

Есть стихи, а есть и проза.
Так царуй же, гой еси!
А горюхинские слезы —
Это слезы всей Руси.

Видно, жить нельзя иначе.
Сжег главу — осталась гарь.
Медный всадник в поле скачет.
Затравил поэта царь.

Был женой к двору приближен
Камер-юнкер, уж седой.
Едкой почестью унижен.
Окружен тупой толпой.

И «Ату!» — орут уроды.
Погоняет бесом бес:
Гадкий Карла Нессельроде
И бессовестный Дантес.

Эх, судьба! Орел иль решка?
Бал за балом. «Ай-лю-ли».
Ведьмы видится усмешка
И в улыбке Натали.

Дон Гуан не знал: придется,
Что посеял — пожинать...
И с диплом рогоносца
Можно жить да поживать!

Да, для травли есть раздолье
В чистом поле на Руси.
Ох, горюхинское горе!
Царь с поэтом — гой еси!

Побежден жестоким веком?
Щей горшок да сам большой.
Золотой прокукарекал
На рассвете петушок.

Сколько жить на свете этом
Остается, стихоплет?
Делает судьба поэтом,
А не книжный переплет!

Рукопись с автопортретом.
Тучи строчек. Месяц — лик.
Вырван из тетради ветром
Вечный млечный черновик...

Это — Болдинская осень?
Да, во всей своей красе...
Как взошел многоголосьем
Болдинский осенний сев?

Так. Сама собой слагалась
Жизни будничной скрижаль.
В Болдино душа осталась.
Здесь живи! Не уезжай!

Смерть ждала у Черной речки.
На сугробы пала тень.
Закатилось солнце речи.
Сумрачный кончался день.

И от мук невыносимых
Жить совсем не стало сил…
Перед смертью у России
Он морошки попросил.

«Царской ягоды» кислинка.
У нее терновый вкус.
Под окном в слезинках-льдинках
Замерла седая Русь.

Потому у Черной речки
От рябин — кровавый снег...
Умирал по-человечьи
И врагов простил он всех.

Так почил поэт, раб Божий…
И от смуты, от греха,
Гроб прикрыв его рогожей,
Ночью увезли — в снега.

На душе расейской тошно.
Или в петлю иль терпи...
И рассыпалась морошка
По заснеженной степи.