Первые послевоенные годы. Сорок пятый, сорок шестой — суровые, полуголодные. А сорок седьмой и вовсе голодный. Лето, июнь — ни дождинки, июль — капля на раскаленной крыше, август — все выжжено, под ногами — не земля, а иссохший, растрескавшийся шар земной. Ни злака, ни овоща. Ни грибочка, ни ягодки. Сорок восьмой, сорок девятый — очередь за хлебом с ночи занимать надо: то ли достанется, то ли нет. На «хитром» рынке каравай хлеба — 300–400 рублей: выше месячной зарплаты рядового труженика (колхозники годами работали без оплаты). В мае мы, ребятня, бегали на заливные луга за диким луком, жевали другую травяную живность — была, например, такая с завязью в виде миниатюрной лепешки величиной с пуговичку, а еще столбунцы, щавель, если повезет. А дома мама пекла «лейтенанты» — блины на картофельной смеси. Сооружала таганок из кирпичей, ставила на них металлический обруч, а на обруч — сковородку. При помощи щепы и лучинок поддерживала огонь. Вот так готовилось угощение на завтрак. Много позже появилась коза — Белка, и мы, особенно в ту пору, когда земля способна кормить зеленью скотину, получали от нее два раза в день самый ценный в те времена продукт.
Но у всех у нас, ребят, была общая отрада. Неподалеку от нашего дома находился главный очаг культуры на селе — клуб. В нем часто крутили фильмы, которые привозил «кинщик» Раммо — так звали киномеханика с непривычной фамилией на французский лад (у французов‑то чудно: что ни слово, все последний слог ударяют). Денег у нас на кино, конечно, не было — билеты стоили совсем не мало, от трех до пяти рублей — но пропустить такое шикарное зрелище все равно что месяц на голодном пайке сидеть. Да ведь это было не просто зрелище — на экране бурлила другая, незнакомая и захватывающая жизнь. Она ставила нас с ног на голову, мы проглатывали все, что творилось там, не жуя. Но случалось это поначалу совсем редко, потому что денег на кино ни у кого не было. А чтобы насладиться этой жизнью, не имея ни гроша в кармане, имелось аж четыре способа.
Способ первый: подобрать использованный билетик от предыдущего сеанса, найти оторванную при входе полоску с надписью «контроль», соединить обе части при помощи подходящей клейковины и — вперед! Но на входе зоркий контролер, он же кинщик Раммо, заметив беспокойное топтание юного ценителя киноискусства, долго и пристрастно изучал сие произведение кружка «Умелые руки». В конце концов, посмотрев его на свет, он замечал следы «ювелирной» работы. В результате у претендента на встречу с прекрасным весь вечер горели уши от негостеприимных приемов командующего кинопарадом. Само собой, незадачливому умельцу наносился немалый моральный ущерб.
Способ второй — дождаться возле двери на контроле группу кинозрителей, которая предъявляет целую обойму билетов на сеанс, незаметно пристроиться к дружной компании и тихонько пройти в зрительный зал. Ну, а там, не мешкая, сесть на свободное место. Если же в последний момент вдруг объявится его законный владелец, вовремя подняться и перейти на другое, незанятое, место.
Способ третий — потолкаться у входа, присматриваясь к дяденькам и тетенькам, которые идут наслаждаться зрелищем согласно купленным билетам, и, найдя подходящую кандидатуру, смело попросить: — Дяденька! (Тетенька!) Проведите меня! Скажите, что мне нет семи лет, а я с вами. (Для пятилеток и шестилеток отдельных билетов не требовалось.) Ну, конечно, не всякий дяденька или тетенька согласится с тем, что тебе нет семи, если ты уже перешел в четвертый или третий год учишься в первом классе. Да и после отказа, если кинщик заподозрил неладное, пытать счастье было уже бесполезно.
Способ четвертый, и самый перспективный — попасть в зрительный зал через метро. Да, да, именно метро. Открыто оно было в нашем самом что ни на есть рядовом селе следующим образом. Наблюдательная ребятня заметила, что снаружи, у основания клубного здания, подгнили бревна. Ну, если подгнили, значит, нужно почистить, то есть освободить нижнюю часть стены от ненужной трухи. И тогда… В общем, идея казалась очень заманчивой, и самые прозорливые и жаждущие немедленно приступили к ее претворению в жизнь. Застрельщиком в этом благородном деле был Колька из Кетарши — деревне, примыкающей к нашему селу, врожденный атаман. Его так и звали: Колибан. В один из вечеров минут за десять до киносеанса с помощью крепкого ножа, который Колька как атаман всегда носил с собой, бревна освободили от гнили. (Нож обычно служил для очистки главного лакомства ребятни — турнепса, родственника брюквы, что сельские гурманы добывали либо в поле, либо — особенно виртуозно — из колхозного хранилища.) Получился доступный лаз под полом, ведущий к сцене.
Как главный метростроитель Колибан сделал первую проходку под полом, дойдя до боковой стенки сцены, выдавил доску, затем еще одну — путь в зрительный зал был открыт. В самом начале сеанса, когда «кинщик» уходил в свою будку крутить картину и не мог помешать такому неуемному порыву приобщиться к киноискусству, ребятки один за другим продвигалась по тоннелю метро, попадали в зрительный зал и рассаживались на полу перед первым рядом. Проникнуть на киносеанс этим путем удалось как-то и мне, благо моя мама, которая воспитывала своего единственного сына по строгим правилам, не видела эту интригующую картину.
Как правило, мы даже успевали перед фильмом посмотреть очень популярную тогда кинохронику «Новости дня», что впитывали в себя, как березовый сок весной. А потом вовсю наслаждались великолепной Мариной Ладыниной, Владимиром Зельдиным и Николаем Крючковым в бесподобной эпопее «Свинарка и пастух», беззаботно смеялись, видя чудачество оркестрантов из «Волги-Волги», проникались романтической любовью «сердец четырех», болели за счастливый финал любовных испытаний в «Кубанских казаках», вместе с артистами проживали жизнь главных героев — русского богатыря Бориса Андреева и смешливого, непосредственного Петра Алейникова — в «Трактористах». Здесь надо признаться, что в ту пору по своей наивности мы, как и многие взрослые, считали, что артисты играют не кого-то, а самих себя.
Тайна нелегального метро где-то после третьего сеанса была раскрыта. И вход в него оперативно заделан, но самые страстные из юных поклонников кино как важнейшего из искусств, не думали унывать и восстановили открытые ими пути к любимым киноартистам.
Так продолжалось длительное время. Пока при капитальном ремонте наш старый деревянный клуб не подняли на домкраты и не залили новый фундамент, на котором он простоял чуть не до перестройки. А мы, повзрослев и отпыхнув вместе с матерями от послевоенных нужд и бед, стали законным наземным путем проникать в киношку.
Никто из нас в тяжелую пору послевоенного детства никогда не был в столице и не вкусил прелести московского метро (им мы восхищались лишь в «Новостях дня»), но мы гордились тем, что у нас есть своя подземка с проложенными нашими коленками колеей. И через темный пыльный тоннель мы попадали пусть не в сверкающие станции столичного метро, но в новую необычную жизнь, что вырывала нас из серых, насыщенных лишениями будней.

Что для сельского парнишки, который никуда не ездил, нигде не бывал, может быть заманчивей, чем первое знакомство с большим городом! Ведь он безвылазно просидел все свои десять, а то и пятнадцать лет жизни в родном селе и не имел понятия, что это такое: огромные каменные дома, шумные заасфальтированные улицы, бегущие куда-то пешеходы, громыхающие трамваи, перекрестки со строгими регулировщиками, шуршащие по дорогам юркие эмки… Ведь он так привык к неторопливой сельской жизни с ее укладом, к тихим широким улицам с зеленой травой, к бескрайним полям, вольным лугам, рощам и перелескам, что окружали родное село, к поющим под стрехой скворцам, к буйству крапивы и лопухов у дороги. И вдыхал не терпкие запахи, которые выбрасывали заводские корпуса, а аромат печеной картошки с дымком уютного костра на берегу реки.
И вот случилась оказия: этот самый паренек — им оказался автор этих строк — едет в такой большой город. Город, в котором жизнь кипит и бурлит. В городе том уже седьмой год живет бабушка, стало быть, мать мамы, и ее сын дядя Саша — брат мамы, который работает шофером на заводе, а бабушка в силу своего преклонного возраста, понятно, не работает, а находится при нем. Причем занимали они всего одну комнату в коммунальной квартире с общей на две семьи кухней.
Получив после долгих праведных трудов заслуженный отпуск, мама написала, что хочет со мной приехать к ним, чтобы повидаться и немного погостить. Те ответили: милости просим, и мы трогаемся в путь. Путь этот не прост: поезд на нашей станции делает остановку, но заранее неизвестно, будут ли на него билеты. К тому же приходит он в неудобное позднее время суток. Остается более сложный вариант: добираться сначала 80 км на попутной грузовой машине, в кузове до волжской пристани, что в Работках, а там пересесть на пароход до Горького.
Решено — сделано. На легендарной полуторке мы добираемся до нужного места и проходим на пристань. Так я впервые увидел Волгу. Когда подошло судно, мы без особых проблем загружаемся: с собой-то никаких громоздких вещей, разве что два десятка яиц от собственных курочек да с полмешка деревенской картошки нового урожая — подарки нашим горожанам. (Заводить такую роскошь, как фруктовые сады, тогда мало кто рисковал из-за кусачего налога за каждое дерево и каждый куст.)
Ну, потолкались, как водится, немного при посадке, находим подходящее местечко на корме. Едем — волжскими просторами любуемся, убегающие бурные потоки пенной воды взглядом провожаем. Очень даже интересно смотреть на берега, красивые пейзажи, островки и острова на пути, слушать крикливых чаек, разглядывать стоящие у причалов и привязанные к столбику рыбацкие лодки.
Вижу дома на левом крутом волжском берегу, и наконец, приближающийся город, что раскинулся на обоих берегах сразу двух рек: Волги и Оки. О, какой же он большой! Справа на низком берегу — районный центр Бор и Моховые горы. Наше внимание захватывает град Горький, что назван в честь великого пролетарского писателя Максима Горького — ведь здесь прошло его детство. Слева виден Печерский монастырь. Пароход проходит мимо огромной каменной лестницы, которая ведет на самый верх волжского откоса — она уже почти достроена. Впереди — большой мост через Оку. Справа от него — Стрелка, на ней портовые краны: идет погрузка и разгрузка судов, что пришли из разных концов страны.
Но на борту у нас уже большое движение: пароход подходит к причалу, и все снимаются со своих мест. Мама тоже торопится и торопит меня: она не собирается отставать. Мы вливаемся в общую толпу. При подходе к сходням толпа суживается, все стоят рядом, впритирку, и нас подталкивают и стискивают со всех сторон.
Наконец, мы выходим на берег и направляемся на городской транспорт. Сначала едем на трамвае до вокзала, но не Ромодановского, на который приходит поезд Казань — Горький, а главного, Московского, а затем забираемся на большой виадук через железнодорожные пути и идем к остановке автобуса. Там тоже много народу, но нам уже привычно. Наконец, приходит наш транспорт. Проехав несколько остановок, выходим и ищем дом, в котором живут наши родные. Находим, поднимаемся на второй этаж и — встреча состоялась! Все обнимаются и целуются. И бабушка, и дядя Саша рады нам и привезенным подаркам. Они разогревают ужин и угощают нас. Для меня все ново и интересно.
На следующее утро дяде Саше на работу. Он уже знает свое шоферское задание: ему после обеда надо на автобусе отвезти какой-то груз по назначению, а потом вернуться на завод. И приглашает меня проехаться с ним по городу. Я чуть не прыгаю от радости. До обеда еще столько времени, и я иду на улицу — погулять по городу. Мама с бабушкой занимаются хозяйственными делами. Выхожу, внимательно рассматриваю все, что передо мной: здания, вывески, людей, транспорт, газоны, металлические решетки…
И вот неожиданно оказываюсь возле рынка, где вижу много всякой всячины. Но ведь рынок не только для того, чтобы смотреть и любоваться, а чтобы делать покупки. Присматриваюсь, что купить, но денег у меня совсем мало. А мне так хочется что-то приобрести в городе! Подхожу к прилавку — хватает на одну чесночную головку! Расплачиваюсь и довольный иду обратно. Неподалеку трамвай, два вагона — он высаживает людей, здесь конечная остановка. Через 1–2 минуты трамвай движется несколько метров по дуге, заворачивая в противоположную сторону, останавливается, забирает новых пассажиров и отправляется в следующий рейс. И тут мне в голову приходит дерзкая идея: ведь я же могу после высадки пассажиров войти в трамвай, во второй вагон, где еще нет кондуктора, и прокатиться по полукругу до первой остановки — двери-то не закрываются! Точно, я так и делаю. Как интересно! Я на верху блаженства. И повторяю этот смелый трюк еще несколько раз. Набрав впечатлений, возвращаюсь к бабушке и маме. Торжественно дарю им головку чеснока и рассказываю, как здорово на кольце бесплатно покатался на трамвае.
Наступает время обеда. Приезжает дядя Саша — мы обедаем, и я сразу сажусь в его автобус. Интересные приключения продолжаются. По дороге я изучаю все, что вижу на пути, и задаю ему разные вопросы о городе и, конечно, завидую, что он водит автобус. Через час с небольшим мы доезжаем до склада, освобождаемся от груза и едем обратно.
На улицах транспорта не так много, а на остановках стоят пассажиры, которые ждут автобус нужного маршрута. Их скопилось немало, и они «голосуют»: просят их подвезти. Теперь, без груза, дяде Саше можно сделать это. Он открывает дверь, которая распахивается наружу, и впускает пассажиров. Едет дальше и на остановке, где много народу, вновь спасает людей от долгого ожидания. Так мы, получив за проезд, как в маршрутном автобусе, подвозим людей ближе к их дому.
С хорошим настроением возвращаемся к бабушке и маме, которые, конечно, ждут нас. Входим в квартиру, я обрадованно сообщаю, что видел почти весь город, а еще мы немного заработали. Мама печальными глазами смотрит на нас:
— А вот я заработала пустой карман.
И показывает вспоротую сумочку-карман на своем жакете, которую в толчее срезали при высадке на пристани. Там была вся ее месячная зарплата и отпускные.