«Я — поэт. Этим и интересен», — твердо заявлял Маяковский в автобиографии. Прекрасно! Но я бы все-таки добавил — «прежде всего». Во все времена творческие личности пытались привлечь внимание к своим произведениям и через себя. Особенно старались поэты. Сам Маяковский отличный пример — желтая кофта, дерзкие выступления и выражения, скандалы и так далее. Как говаривал Сергей Есенин своему другу Мариенгофу: «Надо скандалить, Толя. А без скандала так и проживешь Пастернаком».
Кроме того, и в стихах поэты не забывали себя возвеличивать. Все помнят памятник нерукотворный Александра Сергеевича Пушкина, который вознесся выше Александрийского столпа. И до Пушкина монументы воздвигали множество поэтов, начиная с античных времен, а у нас, например, Державин. Конечно, мы понимаем, что это не хвастовство, а творческая оценка и гордость за созданное. Но все-таки, с обывательской точки зрения, не следовало ли доверить сей труд читателю? Однако читатель в этом отношении друг ненадежный, признания можно и не дождаться. Многие, многие поэты, очень даже достойные, не получили признания ни при жизни, ни после, оставшись, и то далеко не всегда, в трудах ученых мужей. Много и обратных примеров — популярен при жизни и почти забыт после. Почти, но не совсем. Прижизненная популярность еще долго волнуется на литературных страницах. Например, Семён Надсон.
В чем здесь дело? В других творческих слоях самореклама почти исключена. Трудно себе представить Эйнштейна, воздвигающего себе памятник из теории относительности. Или Менделеева — из Периодической таблицы. Более того, не в пример поэтам, ученые куда как скромнее. Ибо понимают, что труд их объективен, открытия обязательно проверят и продолжат. И — главное — понимают, что на смену им придут другие, которые превратят предыдущие теории в лучшем случае в частность. Что на смену великому Ньютону придет великий Эйнштейн — и скорости начнут складываться совсем не так, а то и вообще не складываться. Эвклидову геометрию заменит геометрия Лобачевского — и параллельные линии начнут пересекаться, не говоря уже о сумме углов треугольника.
А вот в поэзии объективность, если и занимает какое-то место, то не такое большое. Поэт своим художественным языком строит свой мир, в который читателю еще надо войти и обжить. А если он, нагруженный своими заботами и инерцией восприятия, упирается? Все-таки предлагаемый мир неведомый и — главное — со своим языком, овладеть которым надо какое-то усилие, иногда значительное. Как его туда заманить? Вот, извините за выражение, и «выкаблучиваются» поэты, привлекая внимание к себе, а через себя — к стихам. При этом личность и личная жизнь становятся частью литературного процесса.
Все это никакого отношения к Бродскому не имеет. В его стихах я не встречал не только самовосхвалений, но даже самооценок. О спровоцированных им скандалах и говорить не приходится. Тем не менее, не только его поэзия, но и жизнь и судьба стали предметом пристального внимания и широкого обсуждения...

В исключительном многообразии литературных процессов иногда за поэта старается сама жизнь, определяя судьбу. Именно так случилось с Иосифом Бродским. За него «блестяще» побеспокоилась советская власть и ее силовые структуры. Пророчески прозвучали грустные слова Анны Ахматовой: «Какую биографию, однако, делают нашему рыжему!» И сделали! А друг и соратник Бродского Евгений Рейн в шутку, но с большой долей правды, сказал, что если бы посадили тогда его, то сейчас он бы был лауреатом Нобелевской премии.
Мне крайне не нравится копаться в личной жизни людей и особенно известных, чем явно увлекаются профессиональные и непрофессиональные литературоведы. Вспомните, сколько времени в школе вы изучали биографию Пушкина, а сколько его поэзию. Все это напоминает замочную скважину. Я уважаю позицию состоявшихся писателей, наглухо закрывающих вход в свою личную жизнь. Как, например, Владимир Набоков, заявлявший о строительстве вокруг себя оборонительных линий так, что ни одна собака, пардон, литературовед, не сумеет заглянуть ни в какую щелку.
Однако, как считал Ю. М. Лотман, некоторые писатели имеют право на биографию, если она стала литературным событием и помогает глубже проникнуть в замыслы произведений. Например, Пушкин, Некрасов, Маяковский и другие. В том числе и Иосиф Бродский.
Глубоко лезть в биографию, думаю, не стоит, прошло слишком мало времени, но узловые моменты, повлиявшие на характер поэта и стиль его произведений, проследить необходимо.

Прежде всего, по важности и в хронологическом порядке, отметим уход из школы в восьмом классе. Поразительный по самостоятельности и решимости поступок пятнадцатилетнего отрока. Не вынужденный по каким-либо экономическим или медицинским соображениям, а уход-протест против неудовлетворяющей его системы образования, да и общественного устройства в целом.
Этот поступок, как мне кажется, имел огромное влияние на становление характера, стиля жизни и поэзии. В этом смысле переоценить его совершенно невозможно. Пятнадцатилетний Бродский продемонстрировал способность на поступок, а это многого стоит. При этом обратите внимание, ушел без скандала, без борьбы, а просто оставил ненавистную систему. В дальнейшем он так и будет поступать — отставит советскую власть, ни за, ни против, а просто — вы сами по себе, а я сам. В какой-то степени характер определился.
Но необходимо отметить и негативы столь вызывающего ухода во время урока.
Большинство, в том числе и Бродский, уверены, что основная цель школы — знания. Знания — безусловно, но, прежде всего, школа учит учиться, ставит мышление и воспитывает чувства. Знания можно получить из учебников и книг и без нудных (для Бродского) ежедневных уроков. Но мышление ставится общением ученика с учителем, с товарищами в процессе обучения. И не только на уроках, но и в беседах, на экзаменах и всем школьным общением. В конце концов, школа — игровая модель будущей жизни и неплохо бы ее азы все-таки освоить. Я сам учился в школе в то же время что и Бродский и навсегда останусь ей искренне благодарен за «науку». Именно мои любимые школьные учителя привили мне непреходящую любовь к знаниям и, прежде всего, к литературе и математике. Именно в школе я обрел друзей, теплоту к которым сохранил на всю жизнь. Возможно, Бродскому не повезло с учителями и товарищами, бывают же и плохие. Честно говоря, я в это слабо верю. Я учился в силу обстоятельств в четырех школах в разных городах и у разных учителей. Были и плохие, и хорошие, но дело свое знали, в принципе, все. Хорошим учителя делают не только он сам, но и ученики. Мне кажется, даже у самого плохого можно чему-то научиться. Многое зависит от лидеров в классе, но Бродский, кажется, лидером не был.
Так или иначе, но школу Бродский бросил. Больше он нигде не учился, но преподавал в университетах и даже был профессором. Дальше учился сам и всю жизнь. Природные способности и немалые у него явно были — безразмерная память, довольно острый ум, работоспособность, воображение и чувство юмора. Например, еще не слишком владея английским языком, он на память цитировал большое количество английских стихов. По мнению большинства видных гуманитариев, Бродский был чрезвычайно образованным человеком. Судя по его стихам, эссе и многочисленным интервью — это так и есть. Но, добавлю, и неучем одновременно.
Здесь следует определиться — что такое образование. По-моему мнению, гармоничное образование включает две дисциплины (в широком смысле) — литературу и математику. Искусство наполняет и воспитывает подсознание или, проще говоря, чувственную сторону человеческого мышления, правую половину коры головного мозга. Математические дисциплины — физика, химия, собственно математика и другие — ставят логическое мышление, воспитывают левую половину. Как писал Лев Николаевич Толстой, наука и искусство — два крыла Культуры. А на одном далеко не улетишь. То есть культурный человек должен в той или иной степени владеть обоими аппаратами. Как считал наш замечательный поэт и исследователь литературы Валерий Яковлевич Брюсов, поэт обязан быть в курсе состояния науки и требовать того же от своих читателей. О требованиях к чтению стихов Бродского мы еще поговорим, но был ли сам поэт образован в науках? То есть спросим с прямотой римлянина: был ли он по-настоящему культурным человеком?
Пушкину в лицее трудно давались точные науки, что позволяет гуманитариям говорить о необязательности изучения этих наук. Многие в открытую уже публично призывают ограничить все эти не нужные им в жизни предметы. В самом деле, на кой черт нужен бином Ньютона? Строчки рассчитывать, что ли? Так зачем тратить время на его изучение? Да, действительно, он совершенно не нужен в быту и, зачастую, в работе. Но если вы его изучали и поняли, а не зазубрили, то навык логического мышления остался и, скорее всего, на всю жизнь. То есть дураком вы уже выглядеть не будете. В этом суть математики и совершенно не нужно детально разбираться в дифференциальных уравнениях. Хотя, на мой взгляд, не повредит.
Вернемся к Пушкину. Да, в юности великий поэт мучился с этими науками, но, повзрослев, в письмах и беседах отдавал им должное и, что удивительно, изучал. В его библиотеке обнаружились книги по математическим дисциплинам и, судя по онегинской строфе, с комбинаторикой поэт был явно знаком.
Бродский ушел из школы в восьмом классе. Как писали Ильф и Петров, «до физики Краевича не дошел». И, насколько я понимаю, никогда в дальнейшем к точным наукам не обращался и лишь поверхностно схватывал модные слова, как, скажем, пространство, время, язык. К этим понятиям мы еще вернемся. А главным и, пожалуй, единственно важным предметом считал словесность, в которой был феноменально образован. Он даже заявил, что «должен знать всю литературу, хотя бы для того, чтобы не повторяться». Вот оно! Фраза выглядит на первый взгляд солидной и осмысленной. Хорошо сказал! Но, если вдуматься, она бессмысленна, как, к сожалению, многие афоризмы Бродского. Конечно, знать литературу нужно и обязательно, но что значит всю? Ладно, согласимся, что имелась в виду настоящая литература и только европейская, а ее не так уж и много. Не так уж, но достаточно — и одному человеку вряд ли осилить. Недавно в букинистике приобрел четырехтомник советской поэзии за первые шестьдесят лет. Считал себя немного разбирающимся в поэзии, но о многих поэтах даже краем уха не слышал. А стихи были совсем неплохие, несмотря на выпирающий соцреализм.
И главное. Что значит не повторяться? Поэт пишет себя, и если он личность неповторимая, то такими же будут и его стихи — независимо от прочитанного. Возьмите замечательные стихи четырнадцатилетнего Есенина! Очень самобытные! Но вряд ли он к этому возрасту в селе Константиново уже освоил всю литературу. Да и сам Бродский начал писать восемнадцатилетним очень яркие стихи, но, скажем, английскую литературу, по собственному признанию, еще совершенно не знал.
Фраза многозначительна, но пуста. Все-таки математику (хотя бы школьную) следовало бы пройти. Вот как писал по этому поводу философ, литературовед и биограф Бродского Лев Лосев: «Недостаток систематического образования сказывался у Бродского не столько в том, что в его познаниях были пробелы — их он по мере надобности заполнял, сколько в отсутствии навыков дисциплинированного мышления». Полностью согласен, отмечу только, что мышление может развиваться на поле знаний, а именно их и недополучил Бродский своим невероятным по смелости поступком.
Бродский сам чувствовал и понимал пробелы в своем образовании и даже страдал в какой-то мере комплексом неполноценности. Жалел ли он о своем поступке? Не знаю, не думаю. Слишком много положительных сторон этой решительности.

Следующий поворотный момент в его жизни — знакомство и дружба с великой Анной Ахматовой, сразу же выделившей «волшебные стихи» молодого поэта. Вхождение в узкий кружок талантливых и быстро развивающихся поэтов трудно переоценить. В нем весьма квалифицированно читали и разбирали стихи! Я думаю, это была великая школа для Бродского, в которой он стал уже самим собой, и которого мы ценим и любим. Можно с уверенностью сказать, что именно там он стал великим поэтом, закончив формирование уже в ссылке. При этом влияние чьей-либо поэзии на Бродского, в том числе и самой Анны Ахматовой, при его чрезвычайно самостоятельном характере, я не обнаружил. Если оно и было, то на самом атомарном поэтическом уровне, к разбору которого я не готов.
Но дело не только в поэзии. «Сироты» Анны Ахматовой учились собственному мышлению и формировали собственные убеждения. А сформированные в юности взгляды держатся крепко. Хотя со временем и меняются. Во всяком случае, должны меняться. Но корень где-то там…
Трудно, не зная деталей, восстановить эту кропотливую работу, но результаты ее оценить можно, что мы в дальнейшем и сделаем. Сейчас же остановимся на одном чрезвычайно важном моменте.
По признанию самого Бродского, именно Анна Ахматова ввела его в христианство. Имеется в виду не религиозность, которою поэт не исповедовал, а христианская культура. Спустя много лет Бродский скажет: «Я христианин, потому что не варвар». Ну, положим, варварами, то есть язычниками, являются не все представители и других религиозных конфессий — иудеи, мусульмане и так далее. Думаю, Бродский хотел подчеркнуть приобщение именно к тысячелетней культуре. И очень важно — кто вводит в этот мир. Тут Бродскому повезло — трудно придумать лучшего учителя, чем поэт и мыслитель. Позднее он скажет: «Знакомство с Ахматовой и с историей ее жизни само по себе могло дать определенные представления о христианстве»… В его поэзии появляется «Бог» и уже не оставляет...
Но христианство многолико и, как мне кажется, быть «христианином вообще» практически невозможно. К какому же христианству склоняется Бродский? Вопрос довольно сложный, если принимать во внимание слова и стихи.
В принципе христианский мир разделен на два лагеря — православие и католицизм. Не будем принимать во внимание различные ветви, связанные с толкованием Библии. Различия, безусловно, есть, но мы говорим о мироустройстве и мироощущении. Не будем также вдаваться в подробности различий. Попробуем подчеркнуть основное. На мой взгляд, для католиков Бог объект, в то время как для православных — субъект. То есть Бог вне и Бог во мне. Отсюда практицизм католического Запада и высокая духовность православного Востока. Как это сказывается на образе и уровне жизни — отдельный разговор, и здесь мы его касаться не будем. Нас интересует поэзия и мысли.
Бродский был гражданином безбожной страны. Даже не столько атеистической, поскольку атеизм (по монаху Ансельму) тоже вера в то, что Бога нет. Безбожие предполагает отрицание Бога как ненужного и даже вредного. Но православная культура в Советском Союзе все-таки сохранилась, ибо воспитательная идеология ничего другого придумать не смогла. Взять хотя бы «Моральный кодекс строителя коммунизма» — чудовищная пародия на заповеди Моисея.
Бродский вырос в еврейской семье, без, насколько я понимаю, религиозных воззрений. То есть был, как говорят, этническим евреем. Что это такое — я так до сих пор и не понял. По-моему, это отметка в советском паспорте или пресловутая пятая графа в анкете. Национальность определяется принадлежностью к народу, то есть к языку, вере и культуре. Все это было у Бродского русское, что позволяло ему считать себя русским поэтом еврейского происхождения. По мне, так понятие «русский поэт», да и вообще «русский художник», это, впадая в терминологию Бродского, высшая форма русскости. Возьмите, например, «Над вечным покоем» Исаака Левитана — у кого повернется язык назвать его еврейским художником?
Но в признаках народа, данных Львом Гумилёвым, присутствует понятие «мы», как некая ментальная и социологическая общность. Вот тут стопор для советского человека. Единственным фактором, объединяющим интеллектуальных советских евреев, был антисемитизм на бытовом и государственном уровнях. Весьма важный фактор в осознании талантливости евреев практически для всех народов. Вольное или невольное противопоставление обществу, выделенность с самого детства возбуждают такие защитные силы организма, которые превращаются в самые разнообразные таланты. Мы не знаем, в какой степени Бродский подвергался антисемитизму, но, думаю, не в меньшей, чем любой советский еврей.
Вообще, отношение Бродского к еврейству для меня остается загадкой, серьезных размышлений ни в эссе, ни в интервью, ни в стихах я не встречал. Есть единственный факт, над которым можно задуматься — Бродский никогда не был в Израиле, на земле обетованной, несмотря на любовь и даже страсть к путешествиям по всему миру. Где он только не был, но в Израиле — никогда. Впрочем, оставим эту тему до новых фактов, если они будут.
Таким образом, к языку и культуре Анна Ахматова добавила христианство. Но какое?
По всей видимости, в советский период жизни он сознательно или интуитивно придерживался православной культуры, что можно проследить в его стихах. Однако вынужденная эмиграция в англоязычную страну постепенно меняет его взгляды. В многочисленных интервью он склоняется к кальвинизму и протестантизму. И это, безусловно, отражается в стихах — все чаще он разговаривает с Богом чуть ли не на равных. Православие этого не допускает.
Таким образом, мы имеем дело с русским поэтом протестантских взглядов. Интересно… Но в любом случае, слава Богу, высшие силы в его стихах присутствуют.

Следующий период жизни Бродского тоже в какой-то степени связан с кружком Ахматовой. Стихи стали получать известность, хотя и в довольно узких кругах. Распространялись в списках. Известность появилась не только среди любителей поэзии, но и в партийных кругах, зорко следивших, что творится в среде идеологически обнаглевшей от оттепели советской интеллигенции. Когда градус показался партии недопустимого накала, начали бороться. Одним из способов, проверенных еще Сталиным, решено было избрать показательный процесс. Но если Сталин хорошо режиссировал эти процессы с признаниями, покаяниями, мольбами о пощаде и последующими расстрелами, то теперь ослабевшая и отупевшая партия устроила прямо-таки показательное позорное судилище. Жертвой был избран Бродский.
Детали этого процесса хорошо известны даже людям, далеким от поэзии, благодаря стенографическим записям хорошей советской писательницы, увы, ныне почти забытой, Фриды Вигдоровой, одной из первых советских правозащитниц. Кроме того, в литературе есть множество свидетельств, описаний, записок и тому подобных произведений, которые если и незнакомы широкому читателю, то легко можно восполнить пробел... Рекомендую, например, записки талантливого советского литературоведа Ефима Эткинда, непосредственного свидетеля тех событий. Поэтому останавливаться на самом процессе не будем. Нас будет интересовать вопрос, мало или совсем не обсуждающийся, — почему именно Бродский был избран на роль жертвы?
Считается, что поэт попался под руку по публичному доносу какого-то мелкопакостного стихотворца. Однако знающие советскую власть хорошо понимали, что просто так статьи в партийной прессе не появляются. Как минимум, обсуждались на каком-нибудь высоком партийном бюро, скорее всего, и давшим задание. Так что в случайность не верю.
Первое. Безусловный талант Бродского. И хотя популярность его была не очень велика и гениальность не так уж очевидна, но у партии был просто звериный нюх на таланты. На таланты, не ею поддержанные и не ею назначенные. Не любила Бродского, ох, не любила и свора соцреалистов, писавших во славу партии и на понятном ей языке. Не жаловала нового поэта и бездарная шушера, которая всегда вертится около... Не свой. К которому не подойдешь: «Ну, ты, брат, даешь!». Тем более что среда эта немного, но в поэзии понимала.
Второе и, пожалуй, самое главное: для партии «не свой» было хуже, чем враг. Тут следует разобраться.
Был ли Бродский диссидентом? То есть врагом советской власти? По-моему — никогда! Ни будучи в Советском Союзе, ни в Америке. Он был явным патриотом своей Родины, а власть, кажется, рассматривал как нечто преходящее. Кроме того, Бродский наверняка знал латинскую пословицу и следовал ей: «Ubi nil vales, ibi nihil velis — там, где ты ничего не можешь, не должен ничего хотеть». А Бродский не собирался стать профессиональным возражателем — на это можно было потратить всю жизнь, а ему дорога была только поэзия. Кроме того, публичная борьба была явно не в его характере: «Любой вид гражданской активности мне просто скучен до смерти…».

Так что значит «не свой»? Это значит ни за, ни против, а пошли вы к чертовой матери, ничего общего иметь с вами не желаю.
Те, кто «против» партии, были. И методы борьбы против них были более или менее определены — уговоры, угрозы, вплоть до асфальтовых катков. А вот те, кто «ни за», партию смущали — непонятностью и неопределенностью. Непонятность внушает страх куда больший, чем откровенная вражда. Вспомним выражение Максима Горького, истинный смысл которого дошел до меня именно с «делом» Бродского: «Кто не с нами, тот против нас». То есть «не свой» опаснее врага — не знаешь, что от него ждать и не знаешь, как с ним бороться.
Вот почему Бродский оказался героем этого позорного судилища. И повод выбрали просто смехотворный — тунеядство. Полстраны било баклуши прямо на работе, а неистовый труженик поэзии, Иосиф Бродский, был объявлен тунеядцем. Ей-богу, было бы смешно, когда бы поэта ни сослали в места не столь отдаленные.
Но имя Бродского зазвучало.

В этот же период в жизни Бродского произошла трагедия, повлиявшая на него, пожалуй, больше чем судебный процесс и ссылка. Ему изменила его Женщина. И это был далеко не рядовой бытовой случай. Судя по рассказам, Бродский даже пытался вскрыть себе вены.
Но что значит «его Женщина»? Женщин с маленькой буквы, насколько я понимаю, у Бродского было немало. Как практически все поэты, Бродский обладал повышенной потенцией, что связано с основными темами поэзии — любовь и смерть, значительно повышающими детородную функцию. Я думаю, мы вряд ли доживем до «донжуанского списка» Бродского, как у Пушкина, — не те женщины, не слишком светские, так сказать.
Но все сексуальные забавы не отменяют главного — а это поиск «своей Женщины», чрезвычайно важный для любого мужчины, но особенно для поэта. Поиски эти весьма разнообразны — кто-то находит уже в юности, даже в детстве, как, например, Данте, кто-то тратит полжизни, обрастая длительными связями и неудачными женитьбами, но сознательно или нет, ищут все. Иногда находят. Не будем касаться вопроса каким образом, по каким, так сказать, признакам. Тайна сия великая есть и не будем туда лезть. Оставим ломать головы и копья мудрым философам, поднаторевшим в неразрешимых вопросах.
В принципе, мы с вами с удовольствием порассуждали бы на эту тему, но, как гласит пословица, искусство наводить скуку заключается в стремлении рассказать обо всем. Тема неисчерпаема, так как это любовь. И если мы втянемся в интеллигентский разговор, то, как это часто бывает, забудем, о чем и для чего его начали. То есть Бродский уйдет куда-то в сторону. Но мы постараемся этого не допустить. Ограничимся интуитивным пониманием и постулатом, что для большинства она, любовь, единственная в жизни.
Бенгт Янгфельдт, друг, переводчик, биограф и исследователь творчества поэта, в заметках о Бродском «Язык есть Бог» приводит мнение, что у Бродского было три женщины — мать, Марина Басманова и последняя жена итальянка. Мне трудно с этим согласиться.
Любовь к матери — одно из самых светлых чувств в жизни человека, но это не любовь к женщине. Если не страдать Эдиповым комплексом. Кроме того, есть еще одна отдаляющая деталь... По свидетельству того же Янгфельдта, родители поверили в талант своего сына только на судебном процессе, когда в защиту выступили известные поэты и писатели. У каждого по-разному складываются отношения с родителями, но эта деталь отношения матери к главному делу в жизни сына, если и не отдаляла, то не сближала их наверняка. Но святая любовь к матери у Бродского была.
Что касается последней жены Бродского, то о ней мне трудно что-либо сказать. Я ориентируюсь на стихи поэта, а ее как Музы что-то в них не обнаружил. По всей видимости, она была прекрасной женой, устроившей быт мужу, создавшей нормальные, а, может быть, и более того, условия для жизни и творчества. Но была ли она Музой?
По-моему, единственной Женщиной, Музой, в жизни Иосифа Бродского была Марина или, по-буквоедски правильней, Марианна Басманова.
Они встретились в 1962 году, когда Бродскому было неполных двадцать два года. Марина на два года старше. Я видел ее черно-белые фотографии, по ним судить трудно, но знавшие ее считают, что она была очень красивой женщиной, с холодноватой, как говорила Анна Ахматова, красотой. Молчалива, с очень тихим голосом. Была она художницей, иллюстрировала книги. Больше о ней почти ничего не известно. Очень закрытый человек, не дававший интервью. Собственно, после того, как она перестала быть Женщиной Бродского, а превратилась просто в женщину, ее жизнь нас не слишком волнует. Нас. Но не Бродского, который не забывал ее, по-видимому, до конца жизни — звонил, переписывался, что-то передавал.
Любовь, во всяком случае у Бродского, вспыхнула сразу и только росла. Как было у Марины, мы не знаем, да, собственно, это не так важно — нас интересует великий поэт. Так продолжалось целых два года, и для всех это была очень счастливая пара.
Как вдруг, в очень сложный для Бродского период, случилась эта непоправимая, просто ошеломляющая трагедия. В это время Бродский, скрываясь от преследований, находился в Москве в сумасшедшем доме, где и узнал о случившемся. Бродский немедленно вернулся в Ленинград и был арестован.
Я употребил эпитет «непоправимая». В самом ли деле? После всего Марина приехала в Норенскую — место ссылки — они еще некоторое время жили вместе и даже родили ребенка. Но… Я бы так выразился — любовь, может быть, и не закончилась, но союз распался. Думаю, что мужчина, выросший в православной культуре, не может простить женщине измену. У женщин, случается, но я в это тоже слабо верю. Примириться — да, но простить предательство? Между душами, еще недавно так прочно слившимися и одобренными на небесах, вырастает неодолимая преграда, как трехметровый забор c калиткой поссорившихся соседей.
Этот период жизни Бродского, как, впрочем, и другие, достаточно хорошо изучен и описан. В основном на потребу людей, остро желающих заглянуть в личную жизнь великих людей. Таких у нас пруд пруди. Главное убедиться, что все люди, все человеки… Нас будет интересовать смысл и форма поступков и душевные переживания участников!.. Благо мы имеем дело с одним из очень немногих на свете людей, умеющих положить свою душу на метры и рифмы.
Интересна форма измены, избранная Мариной Басмановой. Измены, любовники, любовницы — в повседневной жизни это встречается часто, может быть, даже слишком. Отработаны даже стереотипы поведения. Прежде всего — скрытность. Как-то все-таки неудобно… Хотя в советских условиях цивилизованно обставить этот процесс было весьма затруднительно. Это и квартирный вопрос, который испортил всех, и многие другие детали прелестного советского быта. Например, невозможность снять номер в гостинице. В ход шли квартира подруги на часок, уход родителей в гости и так далее. В общем, для такого дела укромный уголок находили. Например, в кустах.
Однако Марина избрала другой путь — она сделала это публично. В квартире, полной народу, закрылась со своим избранником в свободной комнате и провела там довольно значительное время. После выхода все было ясно…
Почему? Зачем?
Может быть, извините за выражение, невтерпеж? Мало вероятно. Любовники были молоды, очень молоды, но отнюдь не юны. Марине, по моим подсчетам, было уже двадцать шесть лет, то есть можно считать ее женщиной зрелой и, вполне возможно, опытной. Могла бы и отложить до более подходящего момента. Нет, скорее всего, это напоминает демонстрацию, тем более, она не могла не понимать, что до Бродского дойдет мгновенно. Что демонстрировала Басманова? Боюсь, что досконально разобраться мы вряд ли сможем — слишком мало материала. И отсутствуют слова и записки самой Марины. Но кое-что предположить сможем.
Согласитесь, ситуация необычная. Мы привыкли к приключениям поэта, нашедшего свою Музу. Ситуация измены поэта не то, чтобы обычная, но достаточно привычная. Даже частенько оправдывается — для творчества нужны новые впечатления, возбуждения, мимолетные влюбленности и так далее вплоть до водки и наркотиков. Такие происшествия часто и достаточно подробно рассматриваются. А вот, чтобы Муза изменила поэту, — явление редкое. Так что же хотела продемонстрировать Басманова?
Жить с творческим человеком очень не просто во многих отношениях. Но нас будет волновать другое. В нашем представлении: поэт творит, а Муза вдохновляет. Это, конечно, весьма примитивное представление, но укоренившееся. Муза как личность при этом, как правило, не рассматривается. Тем более что поэт, особенно такой, как Бродский, давит интеллектом. А если Муза тоже чувствует себя личностью? Прежде всего, надо хоть чуточку освободиться от давления и доказать, что она способна на поступки. Так не есть ли это попытка освободиться, почувствовать себя свободной?
Все это наши догадки. Имеют ли они право на существование — покажет время.
А вот Бродский оставил письменные свидетельства — замечательные стихи. Обратимся к главному стихотворению цикла «Новые стансы к Августе», давшем название книге стихов, посвященной Марине Басмановой.

Но прежде следует определиться — как мы относимся к этим стихам. Лирика — всегда очень личные стихи с переживаниями героя конкретных событий. И, признайтесь, нам не всегда ясен смысл не только художественного текста, но даже и содержания. Например, романс на стихи Бориса Пастернака, прозвучавший в известном фильме Эльдара Рязанова. В центральной части стихов:

Эти потрясающие строчки — основа замысла поэта, ее звуковая, смысловая и чувственная части. Но то ли Рязанов не понял замысла, то ли посчитал их слишком трагическими для веселой новогодней комедии — он по простоте душевной выкинул их из песни, превратив оставшиеся строфы в чуть грустный романс, исказив истинный смысл. А вот если бы он обратил внимание на время написания стихов — 1931 год, что переживала страна, обстоятельства жизни Пастернака, он вряд ли бы решился на такое кощунство.
Я это к тому, что в принципе есть два основных подхода к стихам — мы знаем автора, его биографию хотя бы частично, или перед нами неизвестный текст.
В первом случае вроде бы все ясно: так, «Я помню чудное мгновенье…», ага, — это Пушкин, посвящено Анне Петровне Керн, в которую поэт был влюб-лен. И если не читать утреннего письма Вяземскому, где образ «гения чистой красоты» в буквальном приложении к объекту, мягко говоря, несколько снижен, то есть ощущение полного понимания.
Во втором случае очень часто возникает непонимание — что хотел сказать поэт. И появляется иногда негативное отношение к прекрасным стихам: «Черти что и с боку бантик!», «Для кого написано и кто будет читать?», «Сильно заумно» и так далее. А вот если познакомиться с поэтом, вникнуть в его переживания, то: «Ах, вот в чем дело!», «Так он же…», «Как здорово!» и тому подобное.

Стихотворение Бродского «Новые стансы к Августе» относится к глубоко личным, и не стоит делать вид, что мы ничего о поэте не знаем. Нет, это не значит, что стихотворение намертво привязано к личным переживаниям. Это высокохудожественное и мастерски сделанное стихотворение оторвалось от конкретного содержания и имеет значение в общечеловеческом смысле. То есть может быть прочитано с бесчисленными толкованиями. Сейчас же оно нас интересует в свете узловых моментов биографии Бродского. Анализируя стихотворение, тем более такое, невозможно не касаться художественности, то есть взаимодействия частей и частичек текста.
Прежде всего, обратим внимание на название. Понятно, оно нас отсылает к «Стансам к Августе» Джорджа Байрона. Оставим сопоставительный анализ литературоведам. Мне кажется, особой переклички нет, разве что тематика. Небольшое внимание обращает на себя жанр поэзии, внесенный в название. Когда-то это была довольно строгая форма, но в девятнадцатом веке уже довольно размылась. Так что жанр Бродского особо не беспокоит.
Главное в названии — адресат. Августа, то есть Женщина. Без этого понять послание очень сложно. В стихотворении Бродского нет имен, кроме поэтических муз, и только в конце, в Х и ХI строфах, появляется обращение «ты». До этого дважды возникает это местоимение, но с большой буквы, то есть обращено к Богу. Вот почему важно заглавие, ибо мы понимаем, что переживания героя обращены к Женщине, и мы знаем, по какому поводу.
Свои переживания герой связывает с погодой осени и природой северной сельской местности, очевидно — с деревней Норинская. Действие начинается в сентябре, то есть в самом начале осени. Я думаю, «начался сентябрь» означает еще и «кончилось лето», видимо, достаточно благополучный период. А тут началось — «Дождь лил всю ночь. / Все птицы улетели прочь», хляби, грязь — «и скручивает грязь тропинки ленту», и другие неприглядные приметы осени. Все это сильнейшим образом возбуждает нашего героя. В стихотворении дважды возникает глагол «бушевать». Во II строфе он относится к четвергу, то есть ко времени. Дальше волнения нарастают. В III строфе поэт отказывается даже от поэзии, призывая Господа «Известную Тебе лишь искру / гаси, туши». В IV строфе он уже ни к чему не стремится:

Самоубийственные настроения достигают апогея, повторяя глагол «бушуй»:

Что можно перевести так — пропади оно все пропадом!
Но в VII строфе герой обнаруживает себя:

То есть все дороги ведут в чащу. В VIII строфе наступает некоторое осознание и отрезвление:

То есть небо очищается, появляется хоть и закатный, но свет, и герою совсем не хочется становиться злым. И тут, на мой взгляд, наступает кульминация:

Господи! Пятернею чувств! Кто еще так может сказать! Прямо видишь, как герой останавливается на дороге, ведущей, тянущей в лес, в чащу злобы, и прямо физически отталкивается «всею пятернею чувств».
Особого внимания заслуживает строчка «и я не превращусь в судью». То есть не буду судить, не буду осуждать. Здесь мы обратимся к одному из твердых убеждений Бродского, считавшего жертву тоже виновницей обрушившихся на нее неприятностей. Так он не признавал себя жертвой советской власти, устроившей ему судилище и высылку из страны — дескать, ведь он тоже не подчинился правилам, ею установленным. У каждого свои убеждения, и мы не будем с этим спорить. Важно, что в случае с Басмановой он и себя считал виновным. Почему и отказался осуждать.
Здесь стоит вспомнить строчки из II строфы:

Кстати, никогда бы не подумал, что стихи Бродского расширят мои скудные познания в орнитологии. Признаюсь, никогда не слышал об этой птице, но зная, что в таком стихотворении даже запятая просто так не поставлена, обратился к справочникам. Действительно, есть такая птичка и вот ее характерные приметы — небольшая, храбрый хищник, молчаливая, с тихим голосом. Никого не напоминает? И вот ее гнездо опрокидывается, разрушается прутьями верб. Уж не себя ли под этими прутьями имеет в виду поэт? На самом деле прутья верб вряд ли могут разрушить прочно устроенное гнездо. Символика же разрушенного гнезда широко представлена в русской поэзии.
Итак, в VIII строфе наш герой начинает приходить в себя, но в начале IХ строфы снова запинается — «Друг Полидевк». Мы как-то упустили из виду, что измена была двойная. Ведь согрешила Басманова не с кем-нибудь, а с лучшим другом Бродского. В греческой мифологии Полидевк — славный воин и полубог — прославлен нерушимой дружбой со своим братом Кастором, столь же храбрым, но смертным. Вот таким другом Бродский считал Дмитрия Бобышева. И вдруг… Но здесь поэт не слишком задерживается. «Тут все слилось в пятно», и «мир течет в глаза сквозь решето, / сквозь решето непониманья». И заканчивает строфу о «друге»:

«…меж звезд и капель» — а? Трудно сдержать возглас восторга!
К Х строфе и погода, и природа, и наш герой еще под трепетом пережитого начинают приходить в себя. Вот уже «Сентябрь. Ночь. Все общество — свеча». Тот самый сентябрь, который еще недавно, во вторник, «Дождь лил всю ночь». То самое общество, которое не вмешивалось в жуткое одиночество поэта. И вот уже:

В ХI строфе идет нестрастное примирение, когда «И в голосе моем все больше фальши». Но фальши, уже «не требующей крови / и ранящей иглой тупой». И вот:

И если в V строфе он терял надежду:

то в финале, в последней строфе, к нему уже возвращается Эвтерпа.

Поэзия вернулась. Единственное, что беспокоит поэта — «как перейти на иноходь с галопа». Обратим внимание — с галопа чувств на иноходь. Другой ход. Не на обычные шаг или рысцу, а именно на иноходь. По-другому ни жизнь, ни поэзию Бродского и не назовешь. Пожалуй, это одна из немногих, если не единственная, самооценка своей поэзии. Хотя, вполне возможно, что Бродский об этом даже не подозревал.
Что касается пути перехода, то он его найдет. Лучшее свидетельство — это замечательное стихотворение.

И, наконец, еще одно суровое испытание, еще один поворотный момент в судьбе — высылка из страны, переезд в США, в англоязычную среду.
Переезд даже с одной улицы на другую, смена дома — всегда большое событие в жизни человека, требующее перестройки, если не всего организма, то, как минимум, его части. Что уж говорить о переезде в совершенно другую страну! Но мы не будем останавливаться на бытовых проблемах, скажем только, что встретив весьма приветливое и участливое расположение творческой интеллигенции, Бродский довольно быстро обустроился, найдя работу и пристанище. Старался стать американцем, которым, как мне кажется, так никогда и не стал.

Хотелось бы немного остановиться на отношении поэта к Дому, а, вернее, к своим четырем стенам. Основным смыслом жизни Бродский считал работу, а основной обязанностью — писать хорошо. И в этих функциях Дому отводилась достаточно большая роль. В статье «Почему велик русский язык» я попытался определиться, что значит Дом для русского человека и писателя на примере романа «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова и привел слова Ю. М. Лотмана о Доме как «своего, безопасного, культурного, охраняемого покровительственными богами пространства». Мне кажется, именно так относился к своему Дому и Бродский. В своих записках Янгфельдт подчеркивает, что только в собственных четырех стенах Бродский чувствовал себя свободно, комфортно и безопасно, а выходя из дома волновался и напрягался. И даже от знакомых требовал, чтобы они сообщали, что уйдя благополучно добрались восвояси. Я солидарен с таким отношением к людям, потому что и сам такой. И мне это кажется нормой.
Но вот Янгфельдт, человек другой культуры и другого отношения к Дому, считает, что это объясняется подкожным страхом советского человека... То есть, выйдя из своей крепости, его поджидают опасности и преследования. Я довольно хорошо воспринял заметки Янгфельдта, тем более, что они написаны по-шведски и переведены на русский язык самим автором. Но вот эти антисоветские штампы, рассыпанные по книге, ее явно не украшают. Создается впечатление, что миллионы советских граждан, передвигаясь по улицам, избегают освещенных мест, а за ними гонятся миллионы кгбэшников. И вообще, страна наша, мол, представляла собой огромный концентрационный лагерь, из которого все пытались выбраться. Да, жизнь в СССР была не сахар, конечно. Впрочем, как во всех странах во все времена. До Золотого века, полного коммунизма или «Мира полдня», как писали  наши великие фантасты братья Стругацкие, человечеству еще очень далеко, если вообще мы туда доберемся. И во все времена, и во всех странах жили, живут и, дай Бог, будут жить люди со своими общими чертами и индивидуальными особенностями. Приспосабливаются к условиям существования и борются за их улучшение. И, заметьте, у каждого свои отпечатки пальцев, что облегчает работу криминалистов, но затрудняют потуги психологов и социологов, стремящихся как-то классифицировать человеческое многообразие...
Вот и в Советском Союзе жили, и очень разнообразно, счастливые и не очень, но живые люди, которых не следует превращать в стадо. Жили, любили, радовались, страдали, работали, творили. И сотворили Великую Советскую Литературу, несмотря на соцреализм, цензуру и всяческие идеологические препоны. И частью которой, чтобы ни говорили о нем, я убежден, является Иосиф Бродский.
Но вернемся к Дому или, скорее, к четырем стенам Бродского.
Еще в 1970 году, находясь в СССР и не думая его покидать, Бродский написал стихотворение, имевшее довольно широкий резонанс, «Не выходи из комнаты…». Думаю, что критики и литературоведы слишком серьезно к нему отнеслись, выявив в нем чуть ли не осуждение советской власти и состояния общества. На мой взгляд, это очень ироничное и даже самоироничное стихотворение, связанное с самоощущением поэта. И если понимать иронию по Ломоносову — «когда говорим, а противоположное разумеем» — то смысл здесь как раз противоположен содержанию — не хочется, но выходить-то надо.
Уже в первых строчках нас поджидает очаровательная бессмыслица: «Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?», которую можно понимать так: Солнце — настоящая жизнь, а «Шипка» — весьма пасмурный быт, тем более, что «За дверью бессмысленно всё». То есть стоит ли жить, если ты дошел до Шипки. Может быть, стоит познакомить современного читателя с этим табачным изделием? Советская власть не баловала рядового курильщика количеством марок и качеством. Вошедшие в употребление вместо папирос сигареты отечественного производства «Прима» и «Памир» были, так сказать, на самом дне, но появилась болгарская «Шипка», сигареты массового типа — среднего или чуть ниже класса. Конечно, люди солидные, то есть при деньгах, курили иностранные сигареты типа «Кэмел», «Честерфилд», «Кент» и другие. Но мало того, что они стоили больших денег, их еще надо было достать. В числе «солидных» людей были и известные советские поэты с разрешенными поездками за границу, откуда и привозили дефицит, чего Бродский был напрочь лишен. Так что, условия существования нашего лирического героя обозначены одним словом...
Вот и приходится ограничиваться пространством, которое «сделано из коридора» — только «в уборную», но «сразу же возвращайся». Обратите внимание — не в туалет, а именно «в уборную». Так именовали общественные заведения и «места общего пользования» в коммунальных квартирах. И после нее опрометью в комнату и считать, что нет ничего «интересней на свете стены и стула». Лови по радио босанову — бразильский танец — танцуй в свое удовольствие «в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу». Намек на вольный бразильский карнавал?
И все-таки в коридоре пахнет не только капустой, но и лыжной мазью. Не сам ли герой «смазал лыжи» и собирается выйти за пределы электрического счетчика?
Шутки шутками, но и доля правды в этом стихотворении тоже есть. Это огромное желание поэта остаться одному и работать, работать, работать… Так что, несмотря на заверение, что «ты написал много букв и еще одна будет лишней», еще множество букв и стихотворений будет написано.
Эта тема — «не выходи из дома» — звучит и у других поэтов. Но как по-разному! Недавно в одной шумной компании прочел стихи:

Тут герою не хочется выходить из уюта, где «в стеклянных бутлях булькает вино» — что может быть приятнее этих звуков! И вообще «тепло, светло… Летает сонно муха» — парафраз известного выражения «тепло, светло и мухи не кусают». И выходить на пустую улицу, где все «продрогло и промокло»? Да еще «в бессмысленность вчерашней суеты»? Ох, как не хочется! И все-таки надо — «И никому не нужен будешь ты».

Но куда сложней «Дома» была проблема английского языка. Бродский даже опасался: сможет ли он писать на прежнем уровне на русском языке? Слава Богу, опасения не оправдались.
Еще в Союзе Бродский стал англофилом, благодаря, прежде всего, англоязычной поэзии. Его более чем любимым поэтом — кумиром, образцом и так далее — стал англо-американский поэт Уистен Оден, которого он считал крупнейшим поэтом ХХ века, а также и умнейшим человеком этого столетия. А когда Бродского называли Русским Оденом, был польщен.
Находясь в Америке, Бродский стал двуязычным писателем и даже пытался писать стихи на английском языке. Но тут мы вторгаемся в область, о которой мне тяжело судить. В прозе по переводам еще можно разобраться, но стихи все-таки следует читать на языке оригинала — звук, ритм, ассоциации и так далее. К сожалению, мой английский ограничивается кандидатским экзаменом, что дает возможность со словарем и с грехом пополам читать технические тексты, но таким образом читать прозу, а тем более стихи, согласитесь, профанация. Когда-то, еще в школе, я попытался прочитать на английском языке любимый роман моей юности «Мартин Иден» Джека Лондона в адаптированном для советского читателя издании, но на половине бросил, чтобы не возненавидеть очень дорогой мне текст. Так что при оценке англоязычной деятельности Бродского ограничимся мнениями крупных литературоведов. Нас, собственно, не будет волновать англоязычная часть творчества Бродского. Для нас он, прежде всего, русский поэт, оставшийся таким до конца. Считавший русский язык не только Великим и Могучим, но и самым главным языком в мировой поэзии.
Но отношения и взаимоотношения с языками, как мне кажется, представляют значительный интерес.
В писаниях на английском языке — стихи, эссе и многочисленные интервью, собранные в целые сборники — русский акцент, преследовавший Бродского в устном общении, по всей видимости, ощущался. Что касается стихов… Бродский любил английский язык. Но, как кто-то остроумно заметил, любовь не была взаимной. Во всяком случае, в стихах. Большинство экспертов считает, что его английские стихи явно не дотягивают до русского уровня. Ну, и Бог с ними. А вот эссе тепло приняты западной критикой — переводы дают достаточное представление.
Находясь в англоязычной среде, Бродский продолжал писать стихи на русском языке и оставался русским поэтом. Но при этом, естественно, проявляя свое любопытство к языкам, не мог их не сравнивать. Его суждения в эссе и интервью весьма противоречивы, но можно выделить основное. Поэт считал, что английский язык точнее, а русский более сомнительный, что ли, и начинается, как правило, со слова «хотя». Такие обобщения, вообще говоря, требуют оснований или примеров. Лично я такого противопоставления не вижу. Мне кажется, в данном случае уместна не «точность», а простота английского языка с упором на первичный, коммуникативный язык и упрощенную грамматику, что и создало ему международную популярность. Эти свойства английского языка могут радовать бизнесмена и обывателя, но никак не художника. Недаром русский и англоязычный писатель Владимир Набоков, классик двух литератур, во всеуслышание назвал английский язык «второсортным» по сравнению с «богатейшим русским». Русский язык, разговорный и письменный, куда сложнее и богаче, почему весьма труден для овладения. Наш язык делает упор на художественность, на многозначность, а, стало быть, на подсознательную неопределенность, то есть включает в размышления подсознание, а не только логическую часть (см. мою статью «Почему велик русский язык»).
Но, к моему глубокому сожалению, на «точности и сомнительности» языков Бродский не останавливается. Рекомендую почитать беседу Иосифа Бродского и Бенгта Янгфельдта в упомянутых записках. Приведу только одну выдержку.
Бродский: «По крайней мере это куда более точный язык (английский), куда более внятный. И при том, чем наша жизнь, как бы сказать, является, точность и внятность — в общем, качества драгоценные». Ну, это, в свете сказанного выше, понятно. Но тут очень интересный поворот.
Янгфельдт: «Кроме того, русский язык — язык, который почти не развивается. Английский и, наверное, польский язык имеют разные временные пласты. В русском языке многих слов нет».
Вот как! Ну, думаю, сейчас Бродский накостыляет ему, близко к русскому языку не допустит. Примерно так: «Побойся Бога, Бенгт! Ты о чем говоришь? А как же Достоевский, Платонов, Шолохов, Пастернак, Паустовский? У тебя совесть есть?». Нет, так упрекнуть Бродский не мог. Беседа, по всей видимости, велась на английском языке, как более внятном, а в нем слово «совесть» отсутствует. Кроме того, замечу для Бенгта, в английском языке не существует слово «хамство». А также «интеллигент». Может быть, из-за отсутствия этих слов и стало возможно такое замечание. Во всяком случае, Янгфельдт может убедиться, что и в английском языке со словарным запасом не все в порядке.
Но, увы! Бродский ответил совсем не так: «Русский язык, да. <….> Он по существу продолжает оставаться языком описательным, то есть он скорее описывает феномен, чем называет его по имени. <….> … существует некое пуританство, что ли, в русском языке, которое ставит границы между словом и явлением, то есть существуют определенные барьеры. Чисто эмоционально». Так и хочется спросить — ты сам понял, что сказал?
Такие заявления, да еще обращенные к иностранцу, можно было бы посчитать предательством русского языка. Не забудем, что это слова не какого-нибудь обывателя, сказанные на привычной советской кухне, а заслуженно известного поэта, лауреата Нобелевской премии — во всеуслышание. То есть воспринимаются как продуманные и весомые. И кто-то может подумать: «Ты посмотри, что делается в нашем языке!». Но мы такого обвинения Бродскому предъявлять не будем. Он, как известно, был завзятым спорщиком и в полемическом задоре иногда переходил дозволенные пределы. Кстати, в дальнейшем, осознав свою историческую роль, Бродский стал значительно осторожней. Что дало повод некоторым считать, что Бродский «забронзовел». Нет, нет, осторожность исторической личности не помешает.
Кроме того, своими дальнейшими восторженными высказываниями по поводу русского языка (см. эпиграф) и своими замечательными стихами, я думаю, Бродский зачеркнул и оправдал былую неосторожность... Вот его слова, сказанные в 1993 году: «При таком языке, при таком населении, при таком количестве людей Россия породит и великую литературу и великую поэзию…». В этой фразе смущает будущее время. Я бы добавил «еще более великую». Кроме того, Бродский соединил население, то есть народ, с литературой и даже поэзией, что для него не характерно. Он считал, что поэзия — глубоко индивидуальное дело не только для автора, но и для читателя. А в Нобелевской лекции даже объявил ее частным делом. Более или менее подробно Нобелевская лекция разобрана мною в статье «Согласие разногласного Иосифа Бродского» в сборнике «Согласие разногласного», к которой я и отсылаю своего читателя. Но одно высказывание сейчас приведу: «Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную — но не стихотворение, скажем, Райнера Мария Рильке». Не совсем, правда, представляю, как можно разделить возлюбленную — может быть, имелась в виду любовница? — но сказано красиво.

Подытоживая отношение поэта к языкам, можно с уверенностью сказать — несмотря на среду и любовь к английскому языку, Бродский был и остался русским поэтом, однако какое-то влияние английский язык на его поэзию оказал. Многие считают, что его стихи стали суше. Возможно, и так. Но, на мой взгляд, стихи стали «точнее», снизив несколько художественность.

На этих узловых моментах биографии Иосифа Бродского приостановимся. Конечно, в его жизни и судьбе было еще немало поворотов. Например, Нобелевская премия. Но это отдельный разговор, проведенный в уже упомянутой статье «Согласие разногласного Иосифа Бродского».
Итак, высылка и переезд разделяют жизнь и судьбу и, естественно, поэзию, правда, без жестких границ, на два временных пласта — первые тридцать два года он живет в Советском Союзе, оставшиеся двадцать три года — в Америке.
Для Бродского характерно с самого начала постоянное развитие. В данном случае «развитие» не означает лучше-хуже, но — движение в сторону совершенства. И прежде всего — мастерства.
Тут, мне кажется, пора задать вопрос и ответить, — а в чем, собственно, гениальность Бродского? Как правило, гениальными мы именуем очень понравившиеся стихи. Согласитесь, это не ответ. Сам Бродский мудро заметил, что поэты не делятся на плохих и хороших, но на поэтов и не-поэтов. Однако поэт не уточнил, как отличить поэта от не-поэта. Да и среди настоящих поэтов некоторая иерархия тоже существует. Оставим это на интуитивный уровень, главное в мысли Бродского — все стихи хороши, хотя неудачи, конечно, бывают тоже. Но поэта судят по достижениям. Другое дело — нравятся нам стихи или нет. Тут, как говорили древние латиняне, «De gustibus non (est) disputandum» — о вкусах не спорят. Спорят, да еще как, но сейчас дело не в этом. Признайтесь, дорогой читатель, у каждого из вас есть свое любимое, заветное стихотворение, и это не обязательно Пушкин, Лермонтов или Бродский. То есть сравнивать поэтов по качеству стихов, а гениальность в нашем сознании высшая степень качества, как-то даже и неприлично.
Но если не стихи, нет, скажем осторожнее — не только стихи, ибо без великих стихов гениальных поэтов не бывает, то что же определяет гениальность?
Мне кажется, что основным критерием в данном вопросе является вклад в литературный процесс. Понятие это несколько далековато от читателя, и поэтому, считаю, необходимы разъяснения.
Литературный процесс представляется мне непрерывным, хотя и скачкообразным. Движение от одной выдающейся личности к другой и разброс их на временной шкале неравномерны. На ближайшую к нам точку, по-моему мнению, уже прочно встал Иосиф Бродский.
Литературный процесс сложен и многообразен. Выделим главное и основное — движение литературного художественного языка. А, значит, и человеческой мысли (см. мою статью «Почему велик русский язык»). Каждый поэт, я подчеркиваю — каждый! — обязательно вносит вклад в развитие языка, хотя бы своей неповторимой личностью. Но вот весомости этих вкладов весьма и весьма различны.
Художественный язык слагается из двух диалектически противоположных начал — художественности и мастерства. Мастерство склоняется к ясности, порядку и логике, художественность тянет в темные глубины подсознания. Давно, точно и образно замечено, что искусство располагается на границе Космоса (порядок) и Хаоса. Но граница эта не «Лезвие бритвы», как остроумно назвал свой известный роман Иван Ефремов. Скорее очень неровная полоса, на которой истинное искусство и существует, испытывая довольно сильную тягу скатиться в ту или иную сторону. Об опасности предупреждает М. М. Бахтин в эпиграфе к данной статье... Скатывание к космосу приводит к простоте, которая, как известно, хуже воровства. Английский математик Чарльз Пирс заметил: «…хотя порядок и необходим искусству, однако посредственное искусство как раз и страдает от избытка порядка». Таков, например, соцреализм, с которым упорно боролся Иосиф Бродский. О скатывании в Хаос нечего и говорить — темно и непонятно.

Художественность и мастерство… После стольких дискуссий о «форме и содержании» стоит ли говорить о их единстве, неразрывности, невозможности жить друг без друга и так далее. Владимир Набоков, со свойственной ему решительностью и резкостью, пишет: «…размолвка в сознании между выделкой и вещью потому так смешна и грязна (!), что она подрывает сущность того, что, как его ни зови — "искусство", "поэзия", "прекрасное", — в действительности неотделимо от всех своих таинственных необходимых свойств». Здесь Набоков говорит о «совершенных» стихах, не определяя, что это такое. Видимо, имеется в виду «прекрасное». На мой взгляд, совершенных произведений не только не бывает, но и не может быть в принципе, ибо, если бы мы даже и сумели с математической точностью определить это понятие, его явление означало бы конец литературе — куда же дальше двигаться, если достигнут идеал? Хотя графоманов — с их неуемным желанием «творить» и «выразить себя» — это вряд ли бы остановило...
Набоков в лекциях по русской и зарубежной литературе мастерству уделяет достаточно внимания. Так будем считать художественность и мастерство полюсами единого целого и посмотрим, что творится на них и между ними.
Художественность без мастерства — самодеятельность. Хотя даже в самых неуклюжих стихах нет-нет, да и мелькнет истинная поэзия. Такие стихи могут вызывать умиление или раздражение, но всерьез не воспринимаются.
Мастерство без художественности… Нет! Такое себе представить просто невозможно. Мастерство само по себе рождает художественность, пусть даже и орнаментальную. И, конечно, же нас волнует их сочетание. Идеального в реальных стихах достигнуть никому не удастся, маятник качается и для каждого поэта, и для литературы в целом... Тут все дело в амплитуде.
Бродский внес огромный вклад в технику стиха, при высочайшей художественности — это обязательное условие большой поэзии. В этом смысле он стал в ряд великих реформаторов русской поэзии — Ломоносов, Пушкин, Некрасов, Маяковский… Дальнейшее развитие поэтического художественного языка без Бродского, пожалуй, немыслимо. Именно поэтому я зачисляю его в ряды гениев.
Взаимодействие художественности и мастерства — дело очень тонкое и сложное. Тем более, что у Бродского достаточно много противоречий. Но уже то, что в них хочется разбираться, говорит об огромном потенциале душевных сил и мыслей поэта.

В творчестве поэта всегда любопытны так называемые итоговые стихи, в которых — кроме жизненных и творческих итогов — сосредоточены и достигнуты качества художественности и мастерства. Для меня в этом смысле почти идеальны стихи Бродского «Письма римскому другу», написанные за два месяца до высылки из СССР.
Я не учу стихи — запоминаю то, что запоминается. «Письма» запомнил почти сразу. Есть такие стихи, поэтическая мелодия которых так хороша, так ложится на душу, что не только не до художественности и мастерства, но даже и смысл — потом.
Стихотворение написано классическим шестистопным хореем, с четкой строфикой, но с делением на двойные катрены, с отделяющей чертой, подразумевающей некоторую самостоятельность частей. И они действительно автономны, а порой кажутся даже несвязанными. В названии употреблена множественная форма «Письма», что дает возможность поэту объединять различные выдержки.
Великолепна, как всегда, у Бродского, рифма, большей частью включающая опорные звуки, то есть звуки слева от рифмующейся гласной. «Толковым — торговым», «жестко — обжорство», «знакомых — насекомых», «незаметен — не за этим» и так далее. Рифма хороша, когда не слишком бросается в глаза, скромно исполняя свою связующую роль. Здесь это — в полной мере. Но наслаждение, особенно при повторных чтениях, доставляет.
И, конечно же, звукопись! Бродский пользуется разнообразнейшими приемами. Вот, например: «Я сижу в своем саду, горит светильник». «С», переходя в «…согласное гуденье насекомых», создает грустное смирение и согласие с судьбой. Можно найти и более сложные примеры: «…требовать у кровли». Но все эти достаточно простые приемы просто меркнут перед известными строчками: «Если выпало в Империи родиться, / лучше жить в глухой провинции у моря». Посмотрите, как перетекают звуки «п» и «р» из Империи в провинцию, слегка ожесточаясь и тоскуя. Высший пилотаж! Как не вспомнить Велимира Хлебникова с его значащими буквами.
А какая деталь! За одну строчку «Зелень лавра, доходящая до дрожи», многое отдашь. А от «д» и «о» с переходом к «р» и «ж» просто покрываешься гусиной кожей.
Но пора от всех этих «формальных изысков» перейти к замыслу поэта.
Внешне стихотворение кажется простым, но относится к тому типу, финал которых заставляет вернуться к началу и переосмыслить прочитанное. В начале легкая предосенняя грусть при обращении к старому другу, по всей видимости, товарищу по игрищам с гетерами. Но неожиданно текст заканчивается смертью героя и посмертным пейзажем. Уже при первом прочтении закрадывается смутное сомнение в простоте и хочется вернуться к началу и разобраться.
«Из Марциала»… Что бы это значило? С детства помню Марциала как автора остроумных эпиграмм и пародий и вроде бы ничего более. Так что же хотел сказать Бродский?
На память приходит «Из Пиндемонти» Пушкина. Но Александр Сергеевич ввел малоизвестного, даже в Италии, поэта из цензурных соображений — дескать, перевод, — выразив свои сокровенные мысли о положении художника в современном ему мире. Бродский никаких цензурных давлений не испытывал — не рассчитывал на советскую печать, хорошо понимая — не пропустят. Но был уверен, что когда-нибудь его стихи будут напечатаны на Родине и писал так, как находил нужным. Но если цензура ни при чем, то при чем здесь Марциал? Это эпиграмма? Пародия? Предстоит разобраться, но уже ощущаешь, что нас ждет эзопов язык.
В тексте упомянуты три исторических лица — Марциал, Цезарь и Плиний Старший. Тоже вызывает недоумение. Эти имена разделены десятилетиями. Лирический герой — явно современник Цезаря: «Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?» Но тогда, как он мог знать о Плинии?
Давайте сразу договоримся — не обвинять, как это сейчас модно, поэтов в «ляпах», «нестыковках» и так далее. Некоторые «перпендикуляры» уже и до Пушкина добрались. По моим наблюдениям, у больших поэтов их просто не бывает. А если мы чего-то не понимаем, то не стоит пенять на зеркало. Стихи требуют доверия к поэту — обвинять проще, чем понять.
Безусловно, Бродский не мог не знать о временных разрывах, иначе стихи были бы легковесными. И недаром Плиний Старший в стихотворении назван Старшим Плинием. Это не только поэтическая инверсия, но и отстраненность от реального персонажа.
В стихотворении есть еще немало мест, вызывающих недоумение. Например: «И от Цезаря далеко и от вьюги». В Италии и снежок-то трудно представим, там везде теплый «Понт шумит за черной изгородью пиний», а уж вьюга… Это уже наше, русское.
Еще: «…попьем вина, закусим хлебом». Но ни в Риме, ни вообще в Западной Европе, вино не закусывают. Потягивать — да, запить еду — да, перекусить хлебом с бутылкой вина — да, но закусывать? Чисто русское понятие. Попробуйте объяснить иностранцу.
А вот из другой области: «Помнишь, Постум, у наместника сестрица? <…> Ты с ней спал еще…» Великолепная ирония «еще». Он что, еще с ней что-то делал? Но все-таки глагол «спал» подразумевает некие длительные отношения. Если бы Постум переспал с ней, то забывчивость можно было бы и простить.
В письме (!) герой неожиданно заводит разговор с гетерою и даже спорит с ней. А чуть ранее вдруг оказывается на кладбище, помещая рядом купца из Азии и римского легионера. В предыдущей строфе он сидел в своем саду и вдруг «здесь лежит…». Ну да, это же разные письма…
Хорошо, пока достаточно. Но что за лирический герой предстает перед нами? Ведь фактически перед ним проходит вся жизнь — от «родиться», прожить «больше половины» до «на похороны хватит».
Прежде всего, герой страшно одинок. Он просит друга приехать из Рима и забрать на похороны «из-под подушки сбереженья». Интересное место для хранения средств, хотя, правда, «там немного». Тоже, по-моему, чисто по-русски. Но что, больше некому? Близких нет? А после смерти останется одинокий «стул покинутый». Помните «Посвящается стулу»? Из других сидений только рассохшаяся скамейка, на которой давно, видимо, никто не сидел, а теперь сидит бесплотный Плиний.
Кроме того, герою вспомнить ничего путного не удается, разве что гетер… И кроме гетер — и оплакивать некому. Да и то за цену, «за которую любили». Невелика цена.

Здесь следовало бы коснуться отношений лирического героя с женщинами. С одной стороны игривый тон, гетеры, дева и так далее. Все это «до известного предела». А попытка гетеры завязать более серьезные отношения довольно грубовато обрывается: «Вот найдешь себе какого-нибудь мужа, / он и будет протекать на покрывало».
Но серьезные отношения и чувства, по всей видимости, все-таки были. Герой аккуратно намекает на известную русскую пословицу, кстати, также вряд ли известную римлянину, «курица не птица», имея в виду: «баба не человек». А «с куриными мозгами хватишь горя». И, видимо, пришлось хватить — во втором катрене заявлено, что лучше не связываться: «Сколь же радостней прекрасное вне тела / ни объятье невозможно, ни измена!». Уравнивание понятий «объятье — измена» говорит о заложенности в объятьях измены.

И в «Письмах», и ранее, и позднее Бродский не раз обращается к этой теме, доходя до предела в «Конце прекрасной эпохи»:

Ну, ничего себе, куда упирается неевклидова геометрия! Какие уж тут перспективы! Хорошо хоть место не названо своими словами, «расширяющими лексику», что у Бродского тоже встречается. А как вам «возвышенный нрав» сочетается с «платье задрав» и глаголом «блюдут»? Чувства юмора хватает? У меня нет. Кстати, для русского уха все-таки привычнее «юбку задрав». Но эвфония была бы нарушена.

Вернемся к «Письмам». Так что же остается от нашего героя? Может быть, не так уж мало. «Посылаю тебе, Постум, эти книги». Видимо, свои, вряд ли стоит накануне смерти посылать чужие. И недаром на скамейке появился Плиний, известный своей «Естественной историей». Вместе с лавром в соседнем катрене. Внесет в анналы. Очень даже оптимистичный финал.
Так что же мы с вами прочитали?
Мне кажется, ключевым словом является многократно повторенное обращение Постум. Явно слышится латинское posthumous — посмертный.
Конечно же, никакие это не письма — так не пишут. Скорее это элегическое и ироническое завещание с элементами эпиграмм и пародий. Пародий, прежде всего, на упоительный советский интеллигентский треп, когда все что-то слышали, что-то знают, но не всё и не до конца. Такой взгляд, мне кажется, позволяет многое понять и увязать. Находит себе место, заявленный в самом начале Марциал. И тонко расставленные российские метки. И аллегорическое смещение героя в античную империю из современной. Легко совмещаются теперь и Цезарь с Плинием. И нарочитая легковесность героя, вспоминающего гетер и сестрицу — «Худощавая, но с полными ногами», а не написанные им книги. И ироническая оценка прожитой жизни. Но и надежда на бессмертие.
Это прощание не со всей жизнью, а лишь — с частью... Стихотворение помечено мартом 1972‑го года. Бродский подводит итог оканчивающейся советской жизни? Если так, то стихотворение получает дополнительные смыслы.
Но не только.
Бродскому тридцать два года, он вступает в пору зрелости — и все остальное уже будет написано в Америке, на Западе. Не подводит ли он черту под своей, если можно так выразиться, юношеской поэзией? Хотя созрел очень рано.
Для меня «Письма» — в каком-то смысле подведение предварительных итогов. И не только для Бродского, но, может быть, и для русской поэзии. Если так, становится довольно грустно.

Через двадцать три года, за неделю до смерти, Бродский пишет еще одно итоговое стихотворение, звучащее для меня как реквием — «Август». Тут уже поэт подводит безрадостный итог не только поэзии, но и всей своей жизни. Пожалуй, стоит привести это пробирающее до слез стихотворение полностью, благо оно для Бродского достаточно короткое — шестнадцать строк.

По стилю композиции, да и по настроению это стихотворение почти противоположно «Письмам». Если «Письма» дышат вольностью, свободой и иронией и, как мы с вами обнаружили, даже оптимистичны, несмотря на смерть героя, то «Август», оставляя героя еще в живых, необыкновенно строг и даже в какой-то мере расчислен, как многие последние стихи Бродского. Что дало повод писателю Эдуарду Лимонову съязвить, что Бродский — поэт-бухгалтер. Я, конечно, с таким мнением не согласен, считая строгость — элементом художественности, особенно в контексте всего творчества поэта. Но кое-какую водичку на мельницу Лимонова пролью.
Я думаю, ни у кого не будет сомнений, что смысловым центром стихотворения является одиннадцатая строчка, в которой появляется подросток, отнимающий будущее. Если это признать, то стихотворение делится на две части: десять первых строк — в какой-то мере экспозиция, а шесть последних выражают основной замысел. 10:6 — высокое приближение, особенно для словесного искусства, к золотому сечению. Что добавляет дополнительную красоту в строгость. Хотя Бродский вряд ли что-то считал, да и вряд ли вообще заметил, что в его стихах есть золотое сечение. Но чувство красоты не требует счета, иначе нам придется предположить, что Боттичелли мерной линейкой откладывал расстояния от стоп своей знаменитой «Венеры» до пупка и от пупка до шеи.
Но что перед нами за стихотворение? Прощальное? Может быть, следует отнести его к «лебединым песням»? Этот раздел лирики весьма развит в англоязычной поэзии и даже, как мне кажется, приобрел жанровые черты. Это романсовая грусть, светлая печаль и т. д., но никак не счеты с жизнью. Просто — вот было, да кончилось, что ж поделать. Многие подобные стихи мне очень нравятся, особенно нравились в юности, например, — Суинберн. Но более всего и навсегда запомнились строчки из «Мартина Идена» Джека Лондона:

Нет! Ни по каким параметрам стихи Бродского к «лебединым песням» даже не приближаются. Да и трудно ждать от Бродского такой душещипательной романтики.
Тогда, может быть, стоит поискать в русской поэзии?
Название… «Август»… В самом стихотворении августа не найти. Разве что «Запертые в жару, ставни увиты…» и подросток, который «отбирает будущее, стоя в одних трусах». Но это скорее приметы лета, а не августейшего месяца.
Бродский регулярно названиями привлекает другие тексты, как говорит Ю. М. Лотман, — внетекстовые структуры…
Вот, кажется, оно! «Август» Бориса Пастернака. Та же смертельно-прощальная тематика, но совсем в другом ключе. У Пастернака чуть ближе к «лебединым песням», особенно последними тремя строфами. Но Бродского скорее привлекает истинно русское пространство и явное христианство стихотворения Пастернака. Православное христианство — с упоминанием старого стиля летоисчисления.
Смерть во сне настигает лирического героя стихотворения Пастернака шестого августа по старому стилю. Один из двунадесятых праздников — Преображение Господне. Дав официальное название, Пастернак далее дает и русское народное: «И золото второго Спаса», то есть Яблочный Спас.
Лирический герой Бродского не прощается с жизнью, хуже — он прощается с прошлым, которое было сутью его жизни. Он прощается с маленьким городком, в котором не говорят правду (Америка?), а если и говорят правду, то вчерашнюю — «все равно — вчера». Ему надоели ландшафты, которым поддакивают вязы, и видимые только с поезда. Все как будто чужое. Но даже вспомнить о родном он не может, потому что «Сделав себе карьеру из перепутья, витязь / сам теперь светофор…» и вынужден сам вести взгляды и литературу неизвестно куда — «плюс, впереди — река».
Очень интересна и остроумна интерпретация устойчивой русской идиомы «витязь на перепутье» — выбор пути. Под пером Бродского оказывается, что важнее определения дальнейшей дороги, — для карьеры — сам выбор, превращающий его в светофор. Очевидно, что канцелярское слово «карьера» для поэта отвратительно.
На вокзале его никто не провожает — отсутствует толпа. Да и кто его помнит — нет разницы «между зеркалом, в которое вы глядитесь, / и теми, кто вас не помнит…». И тогда в пустынном вокзале возникает страшное: «Будь ты проклят»! По всей видимости, проклятье относится ко всему — и к маленькому городку, и к ландшафту, и к зеркалу, и, может быть, даже к пареньку в трусах. И, конечно, относится и к самому поэту... На мой взгляд, это крах мировоззрения Бродского, это невозможность полноценно творить русскому в иной языковой среде. Не проклинается ли одиночество, так прославляемое Бродским? Вспоминается его афоризм: «Человек, который внутри себя начинает создавать свой собственный, независимый мир, рано или поздно становится для общества инородным телом…».
Такое проклятье уже звучало в «Новых стансах к Августе», но в совершенно иных условиях и на фоне истинно русской северной природы. И финал был совершенно иным.
От этого стихотворения остается комок в горле и слабая надежда — в названии и привлечении стихотворения Пастернака «Август».

В стихах Бродского можно разбираться бесконечно — поэт дал немало высококачественного материала. До сих пор мы восхищались Космосом, или, вернее, пытались навести порядок в собственных мыслях и добраться до замыслов. Но в стихах Бродского более чем достаточно Хаоса, в котором тоже следует разобраться.
Прежде всего обратим внимание на сложные взаимоотношения Бродского с пространством и временем.
Как у всех художников, у Бродского были мысли и убеждения по основным понятиям физики и философии. Многие исследователи посчитали эти убеждения «философской системой» Бродского. Считаю, это слишком, «философской системы» я у него не обнаружил. Да и сам поэт признавался: «Никакой жизненной философии у меня нет. Есть лишь определенные убеждения…». Попробуем разобраться.
Меня убеждения Бродского, мягко говоря, не убеждают, простите за тавтологию. Но тут нужно быть крайне осторожным — одно дело мысли, высказываемые лауреатом Нобелевской премии, а другое дело — мои, малоизвестного поэта и прозаика. Но мою аналитическую скромность несколько подбодрил замечательный советский философ Мераб Мамардашвили, в своих лекциях заявивший: «Достоевский-мыслитель чаще всего просто систематизатор своих собственных состояний, как правило, он чаще всего просто глуповатый русский националист (выделено мной — И. Р.), а Достоевский-писатель (феномен сам по себе) — это нечто другое». Естественно, Мамардашвили не считает Достоевского глупцом, но разделяет гениального художника и посредственного мыслителя.
Свои убеждения Бродский высказывал в многочисленных эссе и интервью, но мы воспользуемся главным делом поэта — стихами. В «Колыбельной трескового мыса» он заявляет:

Даже если относиться к этим словам как к метафоре, возникает недоумение. В наше время уже каждый старшеклассник имеет представление об этих физических понятиях и понимает, что нематериальное пространство никак не может быть вещью. А наречие «больше» просто вводит в ступор. Разве что поэт думает о времени больше, чем о пространстве. Ну и пусть бы думал. Но эти убеждения нет-нет да возникают в стихах. Кстати, таких определений мы и сами могли бы дать не менее сотни. Например: «время — мечта, а пространство приземленный быт». Нет, красивее: «Время — мечта, а пространство — мечта о мечте». А? Или более научно, — «время бесформенно, а пространство определяет его контуры». А можно воспользоваться и общеизвестным: «время — деньги, пространству — час». И долго и с упоением толковать, что это значит.
Слава Богу, далеко не всегда Бродский включает в поэзию свои философские построения. Художник в Бродском, как и в Достоевском, куда больше мыслителя. И когда художник побеждает, мы наслаждаемся стихами.
Вот, например, «Кафе "Неринга"»:

Если подойти с «философских» позиций Бродского, то мы долго будем размышлять над словом «долго», понимая, что это тоже временная категория. А, стало быть, какая-то мысль все-таки остается. Но нам нет нужды вдаваться в философские построения. Перед нами замечательное и мастерски сделанное стихотворение, с очень интересными рифмами «кафе — шафе», «вилок — затылок», убедительными созвучиями — «дребезгом блюдец, ножей и вилок», и мы даже на подсознательном уровне понимаем, что из кафе уходит эпоха, а слово «долго» определяет тоску по ней.
К этой дихотомии «пространство — время» Бродский намертво прикрепляет «язык», не давая определения — что имеет в виду. Часто для него понятие «речь» и «язык» синонимы. Но это далеко не так, спросите у лингвистов. Но язык — по Бродскому — это вершина человечности и «больше» и времени, и пространства, и определяет бессмертие писателя: «Ибо будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом — то есть всем лежащим впереди временем… Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия».
Не задаваясь вопросом, каким образом временной потенциал сообщает колоссальную центробежную энергию, целиком и полностью разделяю восторг Бродского языком, особенно русским, но не стал бы жестко связывать пространство и время. Если позволите мне высказать философскую мысль, то опираясь на Евангелие от Иоанна — «В начале было Слово» — я бы сказал, что сначала возник язык, то есть мысль, то есть сознание, а затем уже пространство и время.
Эти размышления Бродского находят отражение и в стихах, но в куда более художественном виде. Например, «Эклога 4‑я»:

Бродский всеми фибрами души чувствует великую силу языка, особенно поэтического, но так и не произносит слово художественный. В результате многие его стихи оставляют чувство недоумения. Как и его афоризмы. Например: «Если то, что отличает нас от животного, речь, то поэзия высшая форма речи, наша видовая цель». Но речью, то есть передачей информации на первичном коммуникативном языке, Творец снабдил все живое, даже растения. И отличие здесь не качественное, а количественное. А вот художественным языком обладает только человек.
Кроме того, Бродский четко разделял язык и мышление: «Приходят мысли, и я их оформляю на русском или английском. На языке не думают».
Во как! Сказал — отрезал. Однако научный мир уже давно, с середины прошлого века, думает как раз наоборот. Прежде чем выдавать такие перлы, следовало бы ознакомиться с работами выдающихся лингвистов Ноама Хомского «Язык и мышление» и Бенджамина Уорфа «Язык, сознание и реальность». Нет, Иосиф Александрович, думает человек на языке, и я подозреваю, что именно на художественном. Думает. Что касается подсознания и взаимодействия с ним — вопрос другой.
Несмотря на насыщенность поэзии Бродского метафоричностью, на мой взгляд, стихи его переводимы на другие языки без особых потерь, в отличие от стихов Пушкина, Тютчева, Маяковского и других — не потому ли эти величайшие мировые поэты в западных рейтингах далеко не на первых местах. Но вернемся к переводам. Поэт буквально изводил своих переводчиков, требуя соблюдать метр, ритм, строфику и даже графику русского оригинала. А вот о требованиях передать созвучия что-то я не слышал. А ведь это немаловажная часть русской поэзии. Более того, отличает поэта от не-поэта. У самого Бродского просто роскошные созвучия, иногда даже вмешивающиеся в смысл произведения. Ох, подозреваю, что даже лучшие переводы не адекватны русскому оригиналу. Но Запад они вполне устроили.

И еще одна философская категория, не дававшая покоя мыслителю Бродскому, — эстетика. По Баумгартену, основателю этой науки, эстетика — наука о прекрасном. То есть о красоте. В данной статье мы с большим основанием будем считать эти слова синонимами, хотя разница между ними, безусловно, есть. По глубокому убеждению Бродского — «эстетика — мать этики». По всей видимости, поэта воодушевила звуковая близость этих слов и то, что этика часть слова эстетика. Я двумя руками за то, что так должно быть. Но так ли есть?
Оппоненты приводят в пример нацистских убийц, многие из которых любили искусство, разбирались в музыке, живописи и даже читали Гёте. Возражения Бродского были эмоциональны, но, на мой взгляд, не слишком убедительны, и я их приводить не буду. Нас будет интересовать — как представление об эстетике воплощается в стихах.
Прежде всего, лексика. Профессор Татьяна Патера насчитала в словаре Бродского около двадцати тысяч слов. Гигантское количество! У Анны Ахматовой тот же автор насчитала почти в три раза меньше — около семи тысяч.
Это количественный анализ, который мало о чем говорит, кроме — памяти и широчайшего выбора слов. А вот качественный анализ кое о чем скажет, особенно в области эстетики.
Среди этого количества в основном нормальных и красивых слов обнаруживается этакими ложками дегтя весьма грубая лексика. Понятно, что мы имеем дело с сознательным смешиванием речевых пластов, которые по замыслу поэта должны повысить художественную значимость произведения и дать дополнительные смыслы. Но оставим это дело специалистам. В конце концов, рядовой читатель, если такой бывает, не обязан быть в курсе концептуальных построений.
У Бродского обращает на себя внимание нецензурная лексика. Хочу предупредить читателя, что не считаю себя лицемером, ханжой и фарисеем. Я не только ориентируюсь в этом виде коммуникации, но и неплохо знаю и даже изучал... Но знать и употреблять — далеко не одно и то же. Многие видные деятели искусств интересовались этим разделом богатого русского языка и даже публиковали работы. Например, Николай Рерих, статью которого я когда-то в юности читал. Интересны в этом смысле и «Цусима» Новикова-Прибоя, и переписка академика Кораблёва... В литературе в самом крайнем случае ставят многоточие... Или отключают звук, как в кинофильме «Председатель».
Но начиная с шестидесятых годов прошлого века мат, с легкой — или нелегкой? — руки богемы начал внедряться, как говорится, в массы. Сначала в мужском кругу, потом при женщинах с извинениями типа: «Я прошу прощения, но все люди взрослые и понимают…». А затем уже без стеснения: «Это своя, при ней можно». А потом все стали «своими» и сами стали употреблять через каждое слово так, что по улице не пройдешь.
Но почему?
После оттепельного бума поэзии, когда она наполняла, казалось бы, все, вплоть до стотысячных стадионов, спал политический накал, и поэзия стремительно стала куда-то уходить. Но свято место пусто не бывает, и место поэзии начал занимать мат. Такое сопоставление кажется кощунственным, но отрешимся от эмоций. И то, и другое — инобытие языка, так не говорят. И то, и другое придают речи эмоционально-экспрессивную окраску. Только мат осваивается куда легче, особенно когда разрешено. А Бродский, опираясь на мощь своих стихов, именно разрешает: «Уж если Бродскому в стихах можно, то нам сам Бог велел!». Кроме того, Бродский поощряет мат у других поэтов и писателей. Например, дает восторженный отзыв на заполненную до отказа беспардонной нецензурной лексикой прозу Юза Алешковского...
Мне кажется, что брань Бродского не вытекает из художественной ткани произведения, а просто вставляется. Приведу пару примеров, выбрав самые «мягкие» словечки. С остальным «арсеналом» читатель может ознакомиться сам.
«Похороны Бобо»:

Прочтите внимательно прекрасное стихотворение — оно никак не оправдывает это словечко, тем более поставленного рядом с великим стилистом Данте. А ведь напрашивалось грубоватое, но почти цивильное — хреново.
«Повернись ко мне в профиль…»:

Я так и не понял эти неожиданные свойства колеса. Разве что смешение речевых пластов. Но к чему?
Кроме мата, Бродский нет-нет да и вставляет жаргонные, разговорные словечки. Прямо скажем, не очень красивые.
«Двадцать сонетов к Марии Стюарт», сонет XIX:

Ума не приложу — к чему здесь «вчерась». Ась?
Все это не слишком умаляет стихи Бродского, но оставляет не очень приятное впечатление. Мне кажется неправильным поэту, да еще такого класса, поощрять нецензурную лексику, борющуюся — и довольно успешно в настоящий момент — с его поэзией, вытесняя и заменяя ее. Если это эстетика, да еще и мать этики, если это красота, то я чего-то не понимаю. Но красоты у Бродского вдоволь. Применительно же к негативной лексике я бы слегка перефразировал Бродского — «эстетика — мать твою, этики».
Вы обратили внимание, как часто мысли Бродского не соответствуют его поэзии? Слава Богу, что Хаос высказываний не так часто вмешивается в Космос его стихотворений. Вот еще один пример.
В одном интервью поэт заявил, что стихи должны запоминаться. А если не запоминаются, то чуть ли не имеют права на существование. Согласиться с этим трудно — стихи бывают разные и для разного предназначенные. Но лирика запоминаться должна. Если не целиком, то строчками, строфами, отдельными предложениями и расходиться на цитаты. Хочу подчеркнуть — запоминаться, а не выучиваться… После этого заявления Бродского я задумался — почему некоторые стихи запоминаются, а другие нет? Почему «Письма римскому другу», «Новые стансы к Августе», «Август» и многие другие у Бродского запоминаются чуть ли не с первого раза, а такие, как «Горбунов и Горчаков», невозможно даже выучить?
Стихи обладают бесчисленным количеством сторон. Тут и тема, и содержание, и ассоциации, и настроение общества и так далее. Но есть еще одно важнейшее качество — в поэзии первостепенно не что написано, а как. И вот поэтому признаку поэты делятся на две группы, естественно с широкой общей полосой: на экспериментирующих, усложняющих и продвигающих форму, и использующих более традиционную форму, но внутренне наполненную содержанием. К первой группе следует отнести таких ярких поэтов как Маяковский, и через почти сто лет — Бродский. В этом смысле Бродский является продолжателем дела Маяковского, как бы иронично он о нем не отзывался. Во второй группе достаточно назвать Бориса Пастернака. Его строчки буквально врываются в душу и остаются в ней уже навсегда:

Но и такие строчки Бродского не забудутся никогда:

Но вот, скажем, такие строчки запоминать будет куда труднее («Эклога 4‑я (зимняя)»):

Тут хочется отметить еще один неожиданный момент, биологический, что ли. Как подметил А. В. Волошинов в книге «Математика и искусство», четырехстопный ямб, который так надоел Пушкину, соответствует одному из главных биоритмов человека — на одно дыхание приходится четыре удара сердца. Не потому ли он так легко воспринимается и запоминается? Особенно вкупе с мужской и женской рифмой. Конечно, этот показатель не что иное как средняя температура по палате. У каждого ритм свой. И любимый размер тоже. Но что-то, согласитесь, в этом есть. Как не надоел Пушкину ямб, большинство его произведений написано именно этим размером. И я знаю немало людей, помнящих наизусть целые главы «Евгения Онегина» и получающих огромное наслаждение от их цитирования. Помнящие длинные стихи и поэмы Бродского что-то мне не встречались.
Борьба между этими двумя сторонниками разных поэзий, безусловно, идет, хотя в настоящее время вяловато. В конце концов, эта борьба между художественностью и мастерством — взаимно обогащающая и взаимно уничтожающая. Но золотой середины в этом процессе быть не может, и в каждый момент времени маятник качается в ту или иную сторону. Уже довольно давно, с конца прошлого века, поэзия идет по пути усложнения формы и метафоричности. На истинных любителей поэзии это наводит тоску и не с этим ли связано снижение интереса к ней. Вот как еще в 1985 году оценил состояние современной поэзии и творчество Маяковского и Бродского Юрий Карабчиевский, поэт, прозаик, критик, литературовед. Под его словами я готов подписаться и сегодня.

«Ироническая маска вместо самовыражения, грамматическая сложность вместо образной емкости, и в ответ, с читательской стороны — восхищение виртуозной техникой речи вместо сотворчества и катарсиса… Похоже, что этот путь — магистральный, и в стихах будущих, лучших поэтов, именно лучших, быть может, великих, яркая поговорочная точность формулы целиком заменит глубинную точность слова и образа. Понадеемся, что этого не будет. Боюсь, что будет».

И я боюсь. Тем более, что многое уже осуществилось и осуществляется.

А закончить статью мне хочется замечательной фразой Сергея Довлатова»: