Идешь в разнотравье — кузнечики, мошки.
Раскрасит лодыжки пыльца.
Разложат сушить мотыльки на дорожке
Синь неба с другого конца,

И думаешь: слился с природой и ладно,
Не мучают совесть и стресс.
И стоит ли так торопиться обратно
Домой, в пресловутый прогресс?

Эй ты, инородец, шуршащий травою,
Зачем тебе счастье полей?
Как лошадь, киваешь на все головою,
Цепляя на брюки репей.

Тебе не попутчики ветер и птицы,
И облака белая грусть.
Что ведаешь ты о цветах медуницы?
Попробуй прочесть наизусть

Овсяницу, мятлик, гребенник и донник,
Люцерну, багульник, шалфей.
Не ставя трофеев на подоконник,
Не вырвав из почвы корней

Своих и чужих. Загорая на солнце,
Что выносишь в сердце своем?
Какая былинка внутри шелохнется,
Под первым июльским дождем?

Что станешь потом защищать до остатка,
Когда налетит воронье?
Пускай же пыльцою запомнится сладко
Крещенье на поле твое.

Из ничего — но как это, скажи? —
Возникли горы, реки, лес и море,
И радуги цветные витражи,
И россыпи ромашек на просторе.
Из пустоты пошел по капле дождь,
И ветер прошептал загадку Бога,
И ты теперь ее как блага ждешь,
Перебирая буквы понемногу,
Как четки. И не ведая вины
Раскрытой тайны, чистым светом дышишь.
И слово, как росток из глубины,
Растет и тянет руки выше, выше...

В раскачку день. Скрипят качели.
Жасмин неистово цветет,
Чтоб облететь к концу недели.
Перетекает в лето год.

Вот, зацепившись за корягу,
Застряло облако в реке.
Пойду, достану бедолагу,
Пригрею на своей руке.

А после божьею коровкой
С ладони в небо отпущу...
Скрипят качели с расстановкой.
Качаюсь. Слушаю. Грущу.

Мне золото другое ни к чему:
цветет в полях счастливая сурепка.
И пахнут травы солнечно и терпко,
и лето — по всему календарю —
вьюнком ползет, цветет звездой в пыли.
А ласточки пронзают синь над нами.
И ощущаешь равенство с богами,
сурепкой прорастая из земли.

Окончен день. Торжественно в окно
глядит закат с улыбкой подуставшей.
Пробито солнцем розовое дно
над золотистой поднебесной пашней.
То голубым, то сизым край небес
темнеет над станицей постепенно.
Рисует рваной кромкой зелень лес, —
покуда лето, зелень неизменна.
И смешаны и мысли, и года,
черника и случайные опята,
стерня полей и горе-лебеда,
и облака, плывущие куда-то.
И розовое капает вино
из неба, что к заплатам не готово:
закат пробил в фелуке неба дно,
но бросил мне спасительное слово.
Качаюсь на волнах, плыву к звезде,
которая покуда не заметна.
Выводит солнце вензели везде
на тонком горизонте межпланетном,
как яблоки, что вызрели в саду.
Пойду снимать с тяжелых веток сада...
И там, за ними, обрету звезду,
которою увидеть в небе надо.

Жить и смотреть на глубь ночных небес,
в охапку звезды собирать к рассвету.
Я ни за что отсюда не уеду.
Здесь шепчет море и в цикадах лес.
Здесь иволги ласкают песней слух,
а я учусь наивности первичной:
закрыть пространство сердца герметично,
чтоб голос прошлых бед во мне затих.
Пусть ветер с губ срывает гроздья слов,
пусть строчки разлетаются в округе,
пусть камушки сольются в перестуке,
переводя язык других миров...
Порозовеют утром облака,
Одна звезда останется на небе.
Мы в городах беспомощны и слепы,
как пуговицы в складках пиджака,
что брошен спинке стула как укор,
и все у нас нескладно и неладно.
А здесь реальность дня, как лист, понятна,
и окнам дома хорошо без штор.

Идет весна, наполнив воздух светом,
Березы серый контур оживив.
Поет синица о любви фальцетом,
Выводит незатейливый мотив.

Импрессия нетающего снега,
Лиловые оттенки февраля,
Тень от берез и тень от человека,
Их преломленье гранью хрусталя, —

Волшебная, невиданная сила
Природы русской в таинстве снегов.
Зима оттенки жизни сохранила, —
Дивись палитре всех ее тонов!

И помни: выжить в зиму — дар немногим.
И ты причастен к солнцу и добру,
Когда под небом чистым и высоким
Синичьи трели слышишь поутру.

Иначе лес к весне в округе дышит,
И пурпур в кронах смешан с бирюзой.
Таких оттенков не сыскать в Париже,
Зато полно в округе костромской.

И, окуная шаг как кисть в белила,
Березы ствол ладонью ощути.
И пусть ее особенная сила
Звучанье обретет в твоей груди.

Мороз придет, как исполин в былинах,
Неброские деревья серебря,
И растечется солнечно в глубинах
Февральскою лазурью Грабаря.