Люблю отдыхать с богатыми.
Начинается все благочинно. А не сходить ли вместе в театр?
Ну, а что? В театре ведь как в бане — все равны.
А уж после представления можно и блеснуть образованием. Растолковать символику режиссера, задачу и сверхзадачу. Хорошо еще личную жизнь актрисы обсудить. Дескать, очень талантливая, но вот — одинокая. Повздыхать притворно…
Писатель тот вообще! Расстрел и каторга! Три жены…
Все это уже под хорошее вино, ну или виски там, куда зашли после театра.
Богатый этот, оказывается, отличный парень, и жена его тоже из Фрязина.
Потом, правда, рядом оказывается другой богатый. Ну, сел случайно рядом с первым. Они как-то быстро начинают говорить о своем. На им понятном языке. Ну, йена, типа, просела. Достают мобильники и начинают что-то считать. А потом тот, который быстрее посчитал, показывает результат, и оба счастливо смеются.
Потом кто-нибудь из компании робко предлагает «закрыть счет», но оказывается, что главный уже все закрыл, дескать, какие пустяки! А ты понимаешь, что на эти «пустяки» нужно корпеть целый месяц в своем издательстве, где ты, в общем-то, не последний человек. Но не сейчас.
Сейчас ты можешь засунуть два своих высших образования и один редкий язык прямо… Да, они и так там.
Наутро шлешь SMS и благодаришь за чудесный вечер. Но ответа нет, потому что уже понедельник. Надо, господа, дело делать!
Там у них в хрустальной призме мало воздуха и время густое. Вот потому им иногда хочется спуститься вниз, к добрым нашим лицам. Выдохнуть, так сказать. Похлопать снисходительно по плечу.
— Ну что, брат Пушкин?
— Да так, брат, — отвечает, — так как-то всё…

19 мая для меня — это День рождения пионерской организации! Поздравляю всех пионеров! Нынешних и прошлых.
Для пионера утро начиналось с того, что нужно было погладить пионерский галстук. Я тоже смачивал его под краном, потом гладил горячим утюгом. Пока завтракал, галстук висел на спинке стула, высыхал. Потом завязывал, не глядя, в три движения.
В школьном автобусе мы все в алых галстуках, кроме мелюзги октябрят. Едем мимо горчичного поля из военного городка в город.
Советские классы занимали два этажа старинной гимназии, два других были отданы немецкой школе.
Галстуки берегли. Не дай бог порвать или запачкать чернилами! После школы снимали.
Мы учились в ГДР в одном здании с пионерами-тельмановцами, но никогда не пересекались на переменках. Уроки начинались и заканчивались в разное время.
Когда автобус опаздывал, на крыльцо высыпали немцы в синих галстуках и получали залп снежками. В ответ — нестройные броски, и вот уже завязывалась нешуточная перестрелка, которая всегда заканчивалась рукопашной. Из рядов неслось: «Гитлер капут!» и «Russische Schweine!». Пацаны яростно доигрывали ту войну.
Война отгремела не так давно, каких-то двадцать лет назад. В каждой русской семье кто-то воевал, в каждой немецкой тоже. А если не воевал по малолетству, то состоял в Гитлерюгенд.
Was man in Hitlerjugend gelernt hat, ist immer bei dir! / Чему тебя учили в Гитлерюгенд, навсегда с тобой!

Военный городок находился в старом дубовом лесу с папоротниками в рост ребенка. Раньше там располагались артиллерийские склады абвера, теперь служили наши отцы.
Пытливые пацаны пролезали везде в поисках сокровищ и артиллерийского пороха. Сокровища не попадались, а порох добывали у солдат-свинарей, выменивая его на значки воинской доблести — «Воин-спортсмен» и «Классный специалист». Особенно ценились знаки «Гвардия». К законному дембелю каждый солдат добывал полную грудь значков и дембельский альбом, разумеется.
Макаронины артиллерийского пороха разрезали на сантиметровые куски, заворачивали в фольгу — и вот, маленькая ракета готова. Ракетка разогревалась на спичке и взвивалась в воздух, оставляя после себя едкий дым и восторг публики.
Рядом с военным городком за двумя рядами колючей проволоки начиналось поле, а через пару километров — немецкая деревня Altenhain/Старая Роща.
Наши мамы иногда ходили к садовнику Альберту. Теплицы Альбера стояли на пригорке на краю деревни. У него круглый год можно было купить цветущие флоксы. Альберт носил солдатскую кепку и неохотно расставался со своими цветами. Про него говорили, что он воевал.
Утром перед службой отец иногда возил меня в парикмахерскую. Как парикмахер узнавал о нашем визите — оставалось тайной, но он неизменно встречал отца на пороге, руки по швам белоснежной курточки: «Guten Tag, Herr oberst!»
Отца долго и тщательно брил, что-то даже напевая. Потом ставил дощечку на ручки кресла, начинался мой черед. Отец давал пять марок и уезжал, оставляя нас наедине. Парикмахер, не спеша, старательно выводил машинкой по моей цыплячьей шее. Я сидел, не шелохнувшись, боясь даже дышать.
После того, как каждый волосок на моей белобрысой голове становился нужной длины и на своем месте, парикмахер обдавал прическу душной струей одеколона. На меня в зеркало смотрел образцовый мальчик-гитлерюгенд первой ступени.
На ватных ногах съезжал с кресла, протягивал немцу потную монету и бежал оттуда. Бежал без остановки в военный городок по узкой нагретой солнцем дороге, через поле цветущей горчицы, мимо теплиц Альберта, мимо осколков гипсового орла в траве. Солдаты на КПП меня узнавали и молча пропускали домой.
Вечером приходил отец, довольно взъерошивал прическу: «Полубокс!», ставя точку всем моим утренним страхам.

Киев встретил неласково, накрапывал дождь. Прямо на перроне стояла черная «Волга». Рядом с авто, вглядываясь в подплывающий поезд, кружил похожий на боксера высокий парень в кожаном плаще.
Такой встречи, признаться, Андрей не ожидал. Представителей туриндустрии везде принимали неплохо, но чтобы вот так — катер к трапу — такого раньше не было.
Пока ехали в отель, распогодилось, вышло солнце, и промытый Подол засиял в бело-розовой пене каштанов.
Каждый день на выставке начинался примерно одинаково. Андрей заходил на московский стенд, раскладывал проспекты, затем отправлялся гулять по выставке. Гулять было необходимо, чтобы не попасть на глаза хозяину выставки — Николаю Васильевичу Грицыку — начальнику отельного та комунального господарства.
Встречи, однако, происходили. Николай Васильевич крепко брал гостя за пуговицу и сурово произносил: «Андрей Михайлович, есть разговор».
Потом плечом к плечу они заходили в укромное место, где уже был накрыт стол с неизменной бутылкой горилки. После первой рюмки Николай Васильевич багровел широким лицом и влажнел очами. Разговор шел о том о сем, на самом деле — ни о чем.
Пить водку с утра Андрей был совершенно не расположен, но долг гостеприимства обязывал. Вечером добирался до гостиницы и падал в кровать. Очень хотелось погулять, посмотреть столицу, но катастрофически не хватало времени.
Неделя пролетела незаметно. В завершающий день выставки Николай Васильевич изменил обычной манере и пригласил московского гостя в свое логово. На черном авто они подкатили к кирпичному особнячку. По красным обкомовским дорожкам прошли в столовую «для своих» с надежными дубовыми столами.
Такого борща, признаться, Андрей в жизни не пробовал! Один только запах настойчиво взывал махнуть по рюмашке. Первый тост хозяина показался философским: «Щоб частка наша нас не цуралася!» / Чтобы доля наша нас не чуралась!
— Как вам у нас? — деликатно поинтересовался Николай Василевич.
— Нигде так не встречали! — искренне закивал Андрей, водка привычно согревала. — До поезда успею купить киевский торт? — он еще надеялся поскорее закончить рандеву.
— Зачем же беспокоиться? — Николай Васильевич кивнул боксеру. Через несколько минут тот вернулся, держа за ленточку круглую коробку со знаменитым тортом.
Пора было прощаться. Андрей стал цветисто благодарить. Николай Васильевич деликатно промокнул остатки борща пампушкой и задумчиво молвил:
— Зря мы вам ядерное оружие отдали…
Анд-рей прямо оторопел.
— Николай Васильевич, вам-то зачем?!
— Та щоб уважали…
На вокзал примчались впритык, поезд плавно отходил. Дорогого гостя бережно подсадили в вагон. В тамбуре переминалась румяная проводница. На подносе с рушником чистой слезой блестела рюмка горилки.

Сидели с друзьями в ресторане «Одесса Мама» на Шаболовской. Ели вкусную тюльку, запивали пивом.
Заиграл баян. Пожилой музыкант выводил: «Ты одессит, Мишка, а это значит, / что не страшны тебе ни горе, ни бедааа. / Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет. / И не теряет бодрость духа никогда…»
Мы тоже аккуратно запели. Публика удивленно слушала, хотя раньше эту песню знали многие.
Это ведь про то, как в начале войны Красная Армия без боя ушла из Одессы.
В августе 1941 года фрицы проломились к Одессе. Перед армией и флотом нависла угроза уничтожения. Тогда Ставка приняла единственно верное решение — оставить город, но сохранить войска.
«Хотелось лечь, прикрыть бы телом / родные камни мостовой. / Впервые плакать захотелось…». Злобно плакали морячки — с воздуха утюжило люфтваффе, а посуху зажали румыны.
Когда наши ночью ушли морем, румынские генералы не могли поверить и больше суток боялись зайти в Одессу.
Однако зашли. С согласия фюрера немецкого народа учредили губернаторство «Транснистрия». Местные жители побежали в румынскую контрразведку — сигуранцу, доносить на соседей, а заодно доложить про бывшее здание НКВД на улице Энгельса, дескать, нехорошее место. Обалдев от доносов, сигуранца перестала пускать стукачей. В центре города повесили ящички наподобие почтовых — для информирования новых властей.
А что Одесса? Одесса зажила своей жизнью. Новые власти разрешили торговлю и свободный рынок. Кому-то, говорят, даже вернули отнятую большевиками лавку. Загомонил Привоз, открылись магазины, рестораны, кабаре, Оперный театр.
В Одессе, в отличие, скажем, от Харькова, было-таки что выпить и чем закусить. Румыны, как истинные арийцы, доказывали свое расовое превосходство. Начались облавы на евреев и коммунистов. За время румынского dominare / владычества расстреляли каждого четвертого одессита.
Вот только бывшее здание НКВД на улице Энгельса, действительно, оказалось плохим. Ровно через неделю после захвата города радиомина в подвале дома, где по-хозяйски разместились румынская комендатура, штаб, сигуранца и немецкое гестапо, была приведена в действие… Ахнуло, мама не горюй!
Одессу освободили в апреле 1944 года. Наших солдат тогда полегло много и морячков тоже. Ну тех, «ты одессит, Мишка».
Вот румыны — это ж другое дело! Вместе с вермахтом гордые потомки римлян дошли до Сталинграда. Когда фрицев погнали, резко одумались и стали воевать теперь уже с бывшими союзниками.
Румынский король Михай I, кстати, получил советский Орден Победы, весь усыпанный бриллиантами. Говорили, что Михай даже вступил в комсомол. Однако это не уберегло монарха, и он отправился в эмиграцию со всеми детьми, прислугой, поваром и собаками.
Румынией стали руководить коммунисты. До того момента, когда озверевшая толпа повесила вверх ногами Чаушеску и его жену Елену на стадионе в Бухаресте.
Король Михай через пятьдесят лет вернулся и получил обратно все свои дворцы, леса и виноградники.
Что хочется сказать за Одессу?
Был в этом теплом городе один-единственный раз еще школьником. Помню запах моря, бички на Привозе…
Баянист закончил выступление: «Но с каждой весною так тянет меня в мой солнечный, радостный город. В Одессу — мой солнечный город…».
Увидимся, дорогая.

В начале 90-х годов пятьдесят бойцов под командованием командира бригады спецназа полковника К десантировались на остров Арал-Пайгамбар — Остров Пророка — в русле реки Амударья, чтобы по приказу президента Узбекистана зачистить остров от вторгшихся из Афганистана диверсантов и террористов.
Штурм был организован по лучшим образцам военной науки. Сначала над островом на бреющем полете прошлись два МИГа, бомбя и стреляя из всех видов оружия. Затем минометная батарея прилежно утюжила островок. Потом на быстрых моторках подлетели спецназовцы. Одна группа высадилась в западной части острова, другая возле пристани с целью блокировки бегства противника.
Вместо вооруженных до зубов «духов» спецы наткнулись на палаточно-шалашный лагерь и обнаружили, что пристань завалена штабелями дров. Перепуганные нарушители границы энергично махали поднятыми руками.
Удивительно, но во время операции по захвату острова никого не убили, даже не ранили. К исходу дня было задержано восемнадцать афганцев, которые и были переданы в пограничную комендатуру. В качестве трофеев десантникам достались пилы, топоры, мотыги, четыре осла, лошадь и бычок, которого не успели съесть лесорубы.
Теперь немного истории. Остров, как сказано выше, назывался Остров Пророка. В древнем полуразвалившемся мавзолее там покоится прах исламского святого Зуль-Кифль, или ветхозаветного пророка Иезекииля.
Того самого Иезекииля, еврейского священника, жившего в первой половине шестого века до Рождества Христова и проповедовавшего среди иудеев, уведенных в Вавилон царем Навуходоносором! Однажды, по преданию, он пролежал больше года рядом с необожженным кирпичом, намекая на осаду Израиля вавилонским войском, что в результате и произошло.
А тут, вместо ветхозаветного покоя и уединения на островке, такая стрельба и кутерьма!
Пройдет много времени — и отставной полковник К, после неудавшегося покушения на Анатолия Ч, получит срок и проведет в тюрьме долгих одиннадцать лет.
Анатолий Ч сбежит из страны, по самым скромным подсчетам, прихватив около миллиарда рублей.
А тогда получается, что товарищ К справедливо покушался на Приватизатора Всея Руси, но дух Иезекииля отвел от него пули, рассердившись на побеспокоившего его прах полковника?
Ветераны чирчикской бригады рассказывали, как президент Узбекистана приказал расстрелять пойманных афганцев прямо на острове. Однако полковник К твердо послал национального лидера, потеряв должность комбрига.
Однако никто во всей этой удивительной истории не лишился жизни. Такова была воля пророка, увидевшего Город Золотой?

Попробуем разобраться в истории, ставшей прологом Великой русской революции.
Речь пойдет о смерти Григория Распутина. Казалось бы, что нового можно рассказать о политическом убийстве друга царской семьи, превратившемся в сюжет десятков сериалов, кинофильмов, комиксов, мюзикла и популярной песенки группы Bonеy M: «Rа-ra, Rasputin, russia’s greatest love machine»?
Впервые попал в Юсуповский дворец на Мойке прошлым летом. Аудиогид любезно водил по верхнему дворцу — золото, хрусталь, много света, безупречный интерьер и вкус в каждой детали. В это зеркало смотрелся Пушкин!
После великолепия дворца апартаменты Феликса Юсупова–младшего обескураживают. Кстати, он совсем не Юсупов. Его фамилия при рождении — Эльстон-Сумароков. Юсуповым и князем он стал двух лет от роду за заслуги отца — московского генерал-губернатора.
Квартирка Феликса располагается в левом крыле и занимает первый этаж и подвал с отдельным выходом на набережную Мойки и проходом во внутренний двор. Тут реализовано множество причуд, соответствовавших характеру молодого князя: потайные дверцы, винтовые лестницы и подвальные казематы. Архитектор Николай Бенуа, посетивший апартаменты Юсупова «в английском стиле», заметил: «Ну и нафантазировали же вы здесь, батенька… Вот увидите, что-нибудь да произойдет здесь».
Манекены исторической реконструкции в подвале, где произошло убийство, вызывают умиление своей ненатуральностью и восковым румянцем. Впрочем, и текст аудиогида не потрясает — в сущности, воспроизводится общепринятая версия убийства, в основе которой воспоминания заговорщиков: Феликса Юсупова и депутата Госдумы Владимира Пуришкевича, повторяющие друг друга.
Пора, однако, и выходить на свет божий из гнездышка Феликса Феликсовича, явно страдавшего каким-то душевным расстройством. Экскурсия ведет наверх по ступеням прямиком в налитую июньским солнцем кухню княжеской семейки. Тут совсем другое дело — медные сковороды сияют, чугунная плита пышет и вкусно пахнет пирогами.
Отличный, заметим, маркетинговый ход — кто устоит и не закусит «княжеским» борщом с грибным пирожком? Вот и я не устоял.
Рослый парень в фартуке принял заказ и, услышав финал экскурсии в моем телефоне, пробурчал: «Не так все было». Ну, что за город! В Питере даже буфетчики в курсе того, что здесь происходило сто лет назад! Пришлось оторваться от борща.
— А как?
— Вы бы книжечку почитали. Как раз на выходе продается.
Ох, ну понятно. Лишняя копейка музею сейчас совсем не помешает. Посетители в ковидный год валом не валят. Молодцы все-таки питерцы! Вот так интеллигентно предлагают свою полиграфию доверчивым туристам.
Уже в поезде открыл книжицу в мягком переплете с претенциозным названием «Григорий Распутин. Реквием: Русская трагедия сквозь ложь и мифы». Каюсь, до Москвы полностью не дочитал. Это же не роман, а серьезная научная монография, прямо напичканная документами и ссылками. Но и того, что узнал, хватило с лихвой.
Главное, стало понятно — среди восковых двойников не хватает одной фигуры. Близкого друга Юсупова по Оксфордскому университету — Освальда Райнера. В ту злополучную ночь именно Райнер, кадровый сотрудник британской разведки, сделал контрольный выстрел в голову Распутину, уже мертвому.
Многочисленные увечья на теле, беспристрастно описанные русским врачом-криминалистом Дмитрием Косоротовым, свидетельствуют, что перед смертью Распутина жестоко пытали.
Главным действующим лицом этого преступления был английский шпион, целью которого было получить от ценного источника свидетельства сепаратного мира России с Германией. А тогда получается, что все «мистические детали» феноменальной живучести старца, красочно описанные в книге Феликса Юсупова, попросту — ложь. Никто не травил Распутина ядом, как того хотели великосветские заговорщики. Вся эта мизансцена с одеванием резиновых перчаток и подсыпанием якобы цианистого калия в вино и печенье — не более чем постановка, рассчитанная на великого князя Дмитрия, не желавшего марать руки.
Не для того Райнер в солдатской форме приехал ночью во дворец на Мойке, чтобы получить труп Распутина. Ему пришлось повозиться в подвале с упрямым русским, пока аристократы выпивали в верхних комнатах. И с британским педантизмом завершить дело выстрелом в голову из служебного револьвера 455 Webley.
Ничего не напоминает? Постоянное стремление британской короны напакостить, и желательно чужими руками, а потом трубить о «кровавых жертвах». Список русских жертв обычно и начинают с Григория Распутина, чье имя давно стало мемом в западном сознании.
Распутин попал в жернова Большой политики. Верно — имел большую силу, кровь останавливал. Широко жил Григорий Ефимович, погиб безвинно. В пытках и муках за государевы секреты, которые, похоже, и не знал вовсе.

С парковкой повезло. Между машин во дворе обнаружился небольшой промежуток, и я начал осторожно втискивать туда зад авто, но тут увидел, что сзади на бордюре уютно расположился бомж при шляпе.
Абориген пристроил на гранит шкалик водки и пластиковый стаканчик. Ломать этот милый пикник не хотелось, но и другого места поблизости не наблюдалось. Пришлось выйти из машины.
— Уважаемый! А вы не могли бы пересесть?
Человечек молча пересел. Я отнес сумки с яблоками. В этом году яблони выдали небывалый урожай своих неказистых плодов, их надо было пристраивать знакомым. Открыл окно в авто, стал аккуратно трогаться. Тут у окошка нарисовалась фигурка в шляпе.
— Позвольте прикурить?
— Да я не курю.
Поехал дальше, и тут меня осенило. Это же Юра Абатуров! Притормозил, вглядываясь в зеркало заднего вида, но сзади никого уже не было.
...Юра пришел в кадровый департамент как-то незаметно. За свободным столом появилась сутулая фигура нового сотрудника, увлеченно рисующего что-то тонким чертежным перышком. На обед новый работник не ходил, вообще не отличался особой коммуникабельностью. Приходил на службу вовремя, уходил незаметно.
Вскоре, однако, обнаружились удивительные способности Юры. Он, например, мог расписаться за любого начальника, да так, что тот узнавал свою подпись. Такой дар высоко ценился в бумажной работе. Можно было вовремя заменить ошибочный, но уже завизированный листок в приказе или представлении. К Юре потянулись ходоки из других отделов с добрыми лицами и алкогольными презентами.
Юра в помощи не отказывал, но бутылки не брал с виноватой улыбкой. Дескать, не пью, ребята.
Главной страстью Юры была геральдика. Он подрабатывал «родовыми гербами» для всех желающих. Причем делал это с полным знанием дела, выяснив все детали родословной будущего гербоносца. С гордостью сообщал, что является аккредитованным армигером — человеком, имеющим право создавать гербы.
Так и пошло: «Армигер Абатуров». По ходу дела выяснилось, что Юра успел нарисовать всю современную армейскую символику. Все эти орлы на тульях и прочее.
Юрий великолепно знал историю и мог, например, с ходу перечислить — кто из литовцев примкнул к войску Дмитрия Донского, а какие русские князья бились за Мамая. Очень горевал за утраченную красную звездочку. Но тут Юра применил военную хитрость.
Когда к нему обратились спецназовцы, то он предложил вместо летучей мыши, напоминающей американского Бэтмена, красную гвоздику. Фокус был в том, что Юра просто разъял, как пазл, любимую красную звездочку и сложил ее острыми концами. Получилась гвоздика, которая в итоге и прижилась.
Одна лишь беда съедала Юру — как истинный русский талант он был запойным. В один из дней развязался, то ли начальник что-то сказал, то ли с женой повздорил. Выпил и уснул за столом на работе.
Армигера тихо уволили. Вскоре и стол его вынесли, вместе с пустыми банками из-под джин-тоника в нижнем ящике.

Как попала баба Шура в коммуналку, она не помнила. Помнила только детство в Лыткарине, и что были у них две коровы да лошадь Лысманка. Пластинку эту она бойко заводила ежедневно. Начинала даже с гордостью.
— И было у нас две коровы! Одну-то тятя продал… И осталось у нас… две коровы...
Отказаться совсем от второй коровы бабуся никак не хотела, но арифметика явно не сходилась. Тут Шура надолго задумывалась и в раздумьях уходила в свою комнату. Наутро она появлялась на общей кухне, сияя как солнышко, и начинала знакомиться.
Поначалу Колян шугался странной бабани, но быстро пообвык и бодро представлялся, поддерживая светскую беседу про домашнюю скотину. Из редких озарений Шуры стало понятно, что она юной девицей приехала в Москву служить горничной к маститому советскому писателю Михаилу Бубеннову — «Белую березу» написал — да так и осталась надолго. Когда классик занемог, Шуру отставили, и ее мотало по столице в бурном потоке жилищного вопроса, пока не осела в этой коммуналке.
Вторая соседка, Катя, хотя и в летах, была полной противоположностью Шуры и держалась холодно и отстраненно. Утром она появлялась в ситцевом халатике с алюминиевыми бигудями на редких волосах, задумчиво напевая: «Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом…». Ее избранник, абсолютно лысый Толя, на кухню не выходил.
Так бы они и жили мирно. По негласной традиции — холостяков не трогали, места общего пользования мыли женщины, но тут Николаю приспело жениться. Тогда и вопрос отдельной жилплощади встал для него во всей наготе. Сбегав в жилищно-эксплуатационную контору, Коля быстро уяснил, что улучшения жилищных условий ему не дождаться никогда. В его комнате квадратных метров было столько, что, даже при рождении ребенка и даже второго, никакой отдельной квартиры не предвиделось в принципе.
С такой перспективой Колюня был категорически не согласен. Тогда в Москве что-то происходило. Какие-то открывались кооперативные ларьки у метро, какое-то брожение ощущалось. Весна в конце концов!
В общем, Николай задумал размен коммуналки. К его удивлению Катя быстро согласилась, поставив только одно условие — ее комната соединялась с однушкой Толи и превращалась в чудесное двухкомнатное гнездышко. Со второй соседкой было сложнее.
По вечерам баба Шура выслушивала шустрого пацанчика, кивала и вроде бы даже соглашалась. Но утром! Утром она выставляла сухую ладошку и приветливо говорила: «Шура».
Все предприятие висело буквально на волоске. Но Коля закусил удила и погрузился в обменную пучину. По дороге на работу он забегал в газетный киоск и первым покупал многостраничный альманах «Обмен в Москве». Уже в трамвае высчитывал варианты, с рабочего телефона звонил обменщикам, а вечером мчался смотреть квартиры. Сложность состояла в том, что варианты быстро устаревали, а для окончательного обмена нужно было не только согласие всех сторон, но и сбор всех в одно время и в одном месте у районного чиновника. Размер цепочек мог достигать до десятка итераций, а число квартиросъемщиков до нескольких десятков человек.
Постепенно Николай вошел во вкус. Стал час-тым гостем в Банном переулке, где находился тогда межрайонный обменный центр. Его даже просили подобрать вариант, и он, не сходя с мес-та, мог набросать пару подходящих. Начал разбираться в типах домов и особенностях застройки. Девятиэтажная «панелька», например, никак не менялась с «хрущёвкой». Зато кирпичный дом спокойно разменивался со «сталинкой». Буквально все имело значение — этаж, лифт, район, расстояние до метро. За спиной иногда слышал: «Хороший маклер». Денег не брал, вот еще, за простую задачку как-то неловко.
Вечером делился находками с Катей, и тогда Толя, как матерый штабист, под зеленой наркомовской лампой склонял шишковатую голову над картой. Соседям, однако, никакой вариант не подходил. Они записывали адреса, ездили смотреть, а потом нудно выговаривали про найденные недостатки. Обмен зашел в тупик.
Молодой семье пришло время рожать, и они съехали к родителям. Напоследок Коля сообщил, что выходит из игры. Катя поджала тонкие губы, а баба Шура ничего не заметила.
Прошел почти год, Колин сын понемногу начал ходить самостоятельно, и тут раздался звонок, и незнакомый мужской голос сообщил, что хотел бы встретиться — чтобы обсудить обмен.
На встрече мужчина с интеллигентной бородкой поведал, что у его семьи две квартиры, которые они хотят объединить, а коммуналка в сталинском доме подходит для этого как нельзя лучше.
— Так Кате ничего не нравится! — вскричал Коля. Собеседник выдержал паузу.
— Вы плохо знаете женщин, молодой человек. Я приватно предложил Екатерине Матвеевне совершенно отдельную однушку, и она повелась. Анатолий Сергеевич ведь немолод, у него взрослые дети. Они, если что, не оставят от их совместной двушки камня на камне. А так — своя квартира…
— И что? — хрипло уточнил Коля, не веря своему счастью.
— Так вот. Мы меняем одну трехкомнатную хрущёвку на однушку и комнату в коммуналке. А вы переезжаете в двушку. Только переговоры буду вести лично, а бабу Шуру перевозите вы.
Николай подъехал к дому на грузовичке. В тысячный раз познакомился с бабой Шурой и казенным голосом объявил, что сегодня она переезжает. Шура особо не возражала, все ее вещи уместились в два узла и матрас. Пока ехали, в горле щипало от пыли.
Квартира, куда привез бабу Шуру, оказалась шумная и многодетная. Лохматый парень примерно такого же возраста откровенно обрадовался. Не обращая внимания на бабушку, заорал: «Ты говоришь, она одинокая?». Николай кивнул.
— Здорово! Ты видал, у меня трое, не переживай, присмотрим, комната нам достанется!
Шура спокойно дождалась разгрузки и протянула Николаю смятый рубль.

Тут с большой помпой прошел 100-летний юбилей великого аварского поэта Расула Гамзатова. Президент выступил на юбилее, преклонил голову.
Я же все глаза проглядел: ну, когда? Ну, кто скажет?!
Кто назовет имя человека, который раскопал аварского самородка? Никто не вспомнил.
Его звали Наум Исаевич Рамбах, литературный псевдоним — Наум Гребнев. Сын редактора еврейской газетки в Харбине. Прошел всю войну. Трижды ранен, контужен. Почти умер в медсанбате после тяжелого ранения в живот. И вот эти строки: «Мне кажется порою, что солдаты…» — это его, русского поэта Гребнева, строки.
У Гамзатова в подстрочнике иначе.

Отец рано остался сиротой. Было голодно, и родня передавала лишний рот из одной семьи в другую, пока мальчик не оказался в многодетной семье родного дяди — Никифора Осиповича.
Дядька в ту пору служил дьяконом в Храме Рождества Христова в бывшем Симбирске — ныне Ульяновске. Прокормить шустрого пацана дядя, наверное, мог бы, только подросток целыми днями пропадал на Волге, где поймать рыбу на нитку было очень даже просто. Хлеб можно было купить на выигрыш в карты. На берегу сбилась целая стая таких же босяков. Сирот было навалом — шла война.
В ту пору отец набил свою первую наколку — «КОСТЯ» — на запястье левой руки. Такие были у всех пацанов, у некоторых были татуировки и посерьезнее — за ходку по малолетке.
Дядя Никиша быстро сообразил, куда по жизни идет его племяш, и сам отвел парнишку в Казанскую летную спецшколу. После войны из этих школ сформировали суворовские училища.
В спецшколе начальник сказал отцу, что не может его зачислить по возрасту — не хватало одного года. Дескать, приходи на следующий. На что подросток честно признался, на следующий год он скорее всего будет на зоне.
Словом, отца взяли в спецуху, в виде исключения — до первого залета. Война, вообще, как-то делала много исключений из правил.
После окончания спецшколы смышленый хлопчик поступил в Оренбургское летное училище. По ускоренной программе «взлет-посадка» за девять месяцев там готовили пилотов-истребителей для Красной Армии.
В январе 1945-го года в одном эшелоне вместе с «як-девятыми» весь выпуск привезли на фронт. Фронт тогда проходил в Венгрии, и молодых летчиков в бой сразу не бросили, а стали слетывать на аэродроме. А вскоре пришел приказ — девятимесячников вернуть в училища и учить по полной программе. Покуда доучивался, война закончилась нашей полной и безоговорочной победой!
Про военные подвиги отца ничего сказать не могу, сам он никогда не рассказывал. С Днем победы, папа.